Полная версия книги - "Авангард (ЛП) - Халле Карина"

На вкус он как виски и желание. Его щетина царапает мой подбородок. Его язык скользит по моему, и я издаю стон прямо ему в рот — звук, который никогда раньше не издавала.

— Чёрт, — выдыхает он мне в губы. — Мия…

Я не даю ему закончить. Целую снова, ещё настойчивее, отпускаю рубашку, провожу руками по груди, плечам, зарываюсь пальцами в волосы. Я хочу касаться всего. Хочу чувствовать всё. Я так долго держала руки при себе, соблюдала дистанцию — а теперь будто плотина прорвалась, и я не могу остановить этот поток.

Его руки тоже не бездействуют. Они скользят по моей обнажённой спине, пальцы расходятся веером по коже, которую никогда не касались с такой жаждой и притязанием, — и я дрожу так сильно, что зубы едва не стучат. Каждый нерв горит, кричит от ощущений. Это слишком много — и одновременно недостаточно.

— Господи боже, — стонет он. — Ты дрожишь.

— Не останавливайся, — с трудом выговариваю я. — Пожалуйста, не останавливайся.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на меня, его зрачки расширены, глаза почти чёрные.

— Я думал, ты этого не хочешь.

— Я ошибалась.

— Ты оттолкнула меня…

— Я боялась, — правда вырывается прежде, чем я успеваю остановиться. — Боялась, что причиню тебе боль. А теперь… — голос срывается. — Мне нужно, чтобы ты меня касался. Пожалуйста.

Что-то меняется в его выражении лица. Смятение тает, сменяясь пониманием, а затем чем-то более тёмным. Более жадным. Тот опасный огонёк, что я уловила раньше, возвращается — теперь он уже не сдерживается.

— Хочешь, чтобы я тебя касался? — его голос опускается на октаву, становится грубым, низким, от чего у меня сводит мышцы бёдер. Рука скользит вверх по позвоночнику к затылку, пальцы собственнически сжимаются. — Где? Скажи мне, где.

— Везде, — шепчу я.

Его улыбка медленная, порочная — от неё подкашиваются колени.

— Это можно устроить.

Его губы снова находят мои, но этот поцелуй другой — медленнее, осознаннее. Теперь он берёт контроль: одной рукой вцепляется в мои волосы, чтобы наклонить мою голову именно так, как ему нужно, другой едва касается моей поясницы. Он целует меня так, будто у нас в запасе всё время мира, будто мы не стоим на крыше в тысяче футов над Манхэттеном, будто единственное, что имеет значение, — вкус моих губ и звуки, которые я издаю, когда его язык делает это…

Я тону. Тону в нём, в ощущениях, в прикосновениях его рук к моей коже, в плотном жаре его тела, прижатого к моему. Пальцы путаются в пуговицах его рубашки — ну почему их так много, чёрт побери? — и он смеётся мне в губы.

— Нетерпеливая, — шепчет он.

— Замолчи и помоги мне.

Мне нужно почувствовать тебя.

Он сбрасывает смокинг — тот падает на бетон, — а затем быстро расправляется с галстуком-бабочкой, пока я воюю с оставшимися пуговицами. Рубашка распахивается, и я буквально задыхаюсь от вида его тела — все эти мышцы, о которых я втайне грезила, теперь обнажены в свете городских огней.

— Нравится? — в его голосе звучит самодовольная нотка, которая должна меня раздражать, но не раздражает. На всей планете нет никого, сложенного так, как этот мужчина, — словно греческий бог.

И всё же я не могу позволить ему зазнаться.

— Ты дурак.

— Ты не сказала «нет».

Я прижимаю ладонь к его груди, чувствуя, как под ней бьётся сердце. Его кожа горячая, почти лихорадочная, и когда я легонько провожу ногтями вниз по его прессу, он шипит сквозь зубы.

— Осторожнее, — предупреждает он. — Я пытаюсь вести себя как джентльмен.

— Не надо, — я выдерживаю его взгляд, сердце колотится как безумное. — Мне не нужна нежность. Не от тебя.

Что-то вспыхивает в глубине его глаз.

Его руки находят завязку на затылке — единственное, что удерживает лиф моего платья, — и одним резким рывком шёлк спадает. Холодный воздух касается обнажённой груди, я задыхаюсь, но прежде чем успеваю ощутить неловкость, его губы оказываются на мне.

— Чёрт возьми, ты идеальна, — рычит он мне в кожу. — Ты просто идеальна.

Его губы смыкаются вокруг соска, и я вскрикиваю, руками хватаюсь за его плечи, чтобы устоять. Ощущение электрическое — горячий рот, жёсткая щетина, лёгкое прикосновение зубов, — и я вдруг осознаю, что издаю звуки, которых никогда раньше не издавала: всхлипы, стоны и обрывки слов — может, это его имя, может, ругательства, а может, вообще ничего.

Другая его рука обхватывает вторую грудь, большой палец кружит вокруг соска, пока я не выгибаюсь навстречу его прикосновениям, отчаянно желая большего. Никто никогда не касался меня так. Никому никогда не позволялось касаться меня так. И теперь, когда это происходит, когда это делает именно он, я понимаю, чего была лишена. Чего меня лишили.

Это сокрушительно.

Это восхитительно.

— Такая отзывчивая, — шепчет он мне в кожу, переключая внимание на вторую грудь и обводя затвердевший сосок твёрдой, влажной поверхностью языка. — Такая чертовски чувствительная. Я мог бы довести тебя до оргазма только этим, правда?

Я не знаю. Я же никогда… Я не…

Его рука скользит вниз по моему животу, по смятому шёлку на талии, а затем ещё ниже. Пальцы очерчивают край платья, дразняще пробегают по внутренней поверхности бедра, и я снова забываю, как дышать.

— Разведи для меня ножки, — приказывает он.

Я подчиняюсь, не задумываясь: бёдра раздвигаются, и его рука оказывается между ними. Слежу за выражением его лица, когда пальцы нащупывают не ткань, а обнажённую кожу, — вижу, как глаза расширяются, а затем темнеют от резкого удовлетворения.

— Блять, — его голос хриплый. — Ты весь вечер ходила в этом платье без нижнего белья?

— Эм… было бы видно швы… — выдыхаю я, каждый нерв натянут, как оголённый провод, готовый вспыхнуть искрой.

— Грязная девчонка, — пальцы скользят выше, выше — и вот он касается меня там, и я буквально всхлипываю. — Чёрт, ты такая влажная. Это всё из-за меня?

Я не могу ответить, не могу подобрать слов. Его пальцы скользят по моему влажному лону, исследуют, пробуют, а каждое прикосновение к клитору посылает искры по всему телу — эти провода ведут прямо к динамиту. Я и раньше прикасалась к себе, конечно. Это моя типичная суббота, но никогда это не было так. Никогда не было ощущения, будто вся нервная система охвачена огнём.

— Ответь мне, — он обводит вход одним пальцем, не проникая внутрь. — Эта нежная киска влажная из-за меня?

— Да, — задыхаюсь я. — Да. Боже, да…

Он вводит один палец внутрь, и я тут же сжимаюсь вокруг него, всё тело содрогается. Он стонет, словно я его ранила.

— Такая тугая. Чёрт возьми, такая тугая, — добавляет второй палец, и я всхлипываю, ощущая растяжение, наполненность. — Вот так, дорогая. Принимай.

Он начинает двигаться: пальцы погружаются и выходят, а большой палец находит клитор и кружит с убийственной точностью. Я цепляюсь за его плечи, ногтями впиваюсь в рубашку, и чувствую, как внутри нарастает что-то — давление, напряжение, волна, готовая обрушиться и поглотить меня.

— Нейт… — задыхаюсь я. — Я сейчас… не могу…

— Кончи для меня, хорошая девочка, — хрипло произносит он. — Кончи прямо в мою руку.

Волна разбивается.

Я разлетаюсь на осколки с криком, эхом отдающимся от зданий, внутренние стенки сжимаются вокруг его пальцев, пока удовольствие пронзает меня безжалостными волнами. Оно длится и длится — дольше любого оргазма, который я когда-либо дарила себе, — а он проводит меня через каждую секунду этого ощущения: пальцы не останавливаются, большой палец не замедляется, пока я не начинаю дрожать, задыхаться и окончательно не распадаюсь на части.

— О, дорогая, — он выдыхает мне в висок. — Вот моя хорошая девочка.

Я всё ещё прихожу в себя, всё ещё пытаюсь вспомнить, как дышать, когда он вынимает пальцы и опускается на колени.

Я смотрю на него сверху вниз, оглушённая.

— Что…

— Мне нужно попробовать тебя на вкус, — он задирает платье до талии, полностью обнажая меня, и выражение его лица почти благоговейное. — Я думал об этом весь вечер, и каждый раз, с тех пор, как впервые увидел тебя.