Полная версия книги - "В западне (ЛП) - Куинн Ребекка"

Я знаю, что у нас с Иден много общего. Книги, философия, чай… и Люсьен. Драгоценный Люсьен. Драгоценная Иден. Вместе они будут прекрасны, я это знаю. Чистые, драгоценные и счастливые.

— Моя мать их обожала, и я не смог заставить себя их выбросить, — улыбаюсь я, затем бросаю на него насмешливый взгляд. — На мой вкус, они слишком уж слащавые.

— Ага, — говорит Люсьен, и теперь его ямочки определённо дразнят меня. От одного их вида у меня ноет в груди… и моя эрекция никуда не девается. В его голосе как раз достаточно дерзости, чтобы заслужить небольшой урок хороших манер.

Если бы он был моим.

Должно быть, он замечает на моём лице что-то из того, о чём я думаю, потому что по его телу пробегает дрожь, и он отводит взгляд.

— В любом случае кимчи получилось не таким уж плохим. Немного кетчупа — и его вообще можно будет есть.

Прошу прощения? Это вырывает меня из размышлений. Даже для Люсьена это…

Откинувшись на спинку кресла, я отпускаю его руку и снова хватаю за запястье. Резко тяну его вперёд, заставляя потерять равновесие, и предупреждающе надавливаю.

— Только попробуй поднести кетчуп к рецепту моей матери, и я высыплю пакет риса на пол кухни и заставлю тебя подобрать до последнего зёрнышка пинцетом, зажатым в зубах.

Рот Люсьена распахивается, и, кажется, он не может решить, смеяться ему или ужасаться.

— Иногда твоя изобретательность немного пугает, ты в курсе?

Я знаю, что хочу прижать его к стене и задушить его смех своим языком.

Он был твоим пациентом, — напоминаю я себе. Был им годами. Ты имеешь на него слишком большое влияние. Это было бы неэтично.

Но воспоминания о последнем случае, когда моя слабость взяла верх, тут же всплывают в голове. О том дне, когда его идиотизм достиг новых высот — в буквальном смысле — и он каким-то образом убедил Бо наперегонки взобраться по тому утёсу. Без снаряжения, без плана, как спуститься обратно.

И, судя по всему, без мозгов.

Я заставил его расплатиться за каждую минуту тех невыносимых часов, что он терзал меня страхом. Пытал его до тех пор, пока слёзы не покатились по этому дерзкому, капризному лицу, а его ямочки не скрылись в извинениях. До тех пор, пока он не стал невыносимо твёрдым, пульсирующим и потерявшим разум от потребности кончить. Пока он не извинился и не начал так сладко умолять меня, и мой бушующий страх не утолил свою жажду в его мучениях. Благодарный тихий хнык, который он издал, когда я наконец позволил ему разрядиться, заводил меня чаще, чем я могу сосчитать. То, как он уютно прижался к моему боку, пока я ухаживал за ним после…

— О чём ты думаешь? — спрашивает он тихим, хрипловатым голосом.

Поднимаю взгляд и обнаруживаю, что он смотрит мне на колени, а его приоткрытые губы втягивают воздух и дразнят меня розовой влажностью внутри. Конечно, с того ракурса, под которым он теперь стоит, невозможно скрыть эрекцию, выпирающую сквозь мои брюки. Проклятье.

— Об Иден, — лгу без запинки и ненавижу себя, когда он вздрагивает.

— Ясно.

Я смотрю, как дёргается его кадык, когда он сглатывает, и чувствую себя мерзко. Принц грязи и стыда. Он заслуживает лучшего. Лучшего, чем я. Если бы только он не верил, что влюблён в меня. Если бы только понял, что всё это на самом деле значит, и отпустил меня, тогда мне не пришлось бы продолжать отталкивать его.

— Ты не трахал Иден, — выпаливаю я, и его напряжённое, обиженное лицо поворачивается ко мне с недоверием.

Я тут же хочу откусить себе язык. Мне нужно оттолкнуть его. Разжать пальцы, которыми я цепляюсь за его сердце. Наконец перерезать последние нити надежды, связывающие его со мной. Мне нужно освободить его так, как он того заслуживает. Мне не следует лезть не в своё дело.

Но я устал, растрёпан и весь ною от боли.

И ужасно слаб.

В отличие от Иден, Люсьен не запинается. Он один раз моргает, затем смотрит на меня исподлобья.

— Не членом, — признаётся он. Затем его голос понижается, становится приглушённым. — Я трахал её ртом. Трахал её до тех пор, пока она не кончила мне на язык.

Он произносит это как признание, словно шепчет священнику о каком-то запретном причастии. Его взгляд прикован к моему лицу, и мне интересно, что он надеется там увидеть. Ревность? Злость? У меня нет права ни на то, ни на другое, хотя и то и другое высасывает из меня силы, словно болезни, напавшие на ослабленный организм.

— Какая она была на вкус? — коварный вопрос вырывается у меня сам собой, но потребность узнать это мгновенно превращается в навязчивую идею. Я представлял это много раз. Каждый раз, когда она скрещивала и снова меняла ноги, пока читала при свете камина, когда имела наглость дерзить мне по поводу библиотеки, когда опускалась на колени у моих ног так, словно была рождена для этого. Я представлял её вкус, её запах, звуки, которые она издавала бы.

Как красиво выглядели бы её ресницы, спутанные слезами.

Голубые глаза Люсьена темнеют, и я вижу скрывающуюся в них похоть и немалую долю мстительного удовлетворения.

— На вкус, словно хотела меня.

Отпустив его запястье, я хватаю его за рубашку и тяну, вынуждая наклониться ко мне ещё ниже.

— Расскажи мне, насколько влажной она была, — проводя другой рукой по его щеке, я спрашиваю: — Она пропитала твою бороду?

Люсьен вздрагивает, но не отводит от меня взгляда.

— Снова и снова.

Я был прав — мой милый солдат дразнит меня.

— Обхватила мои уши ногами и тёрлась о мой язык. Она умоляла меня о большем. Просила мой член.

Меня захлёстывает ревность. Это несправедливо, совершенно несправедливо, учитывая моё собственное решение, но я в ярости оттого, что он был с ней, а я нет. Что она была с ним, тогда как я отдал бы душу за то же самое. Моя рука опускается ко шву его джинсов, где он натягивает плотную ткань. Я грубо поглаживаю через материю, и он потрясённо вздыхает, подаваясь навстречу моей ладони.

— Но ты не дал ей его, — напевно проговариваю я.

Я сжимаю его достоинство почти до боли. Люсьен стонет, затем стискивает зубы, глуша этот звук, явно пытаясь взять себя в руки. Голубые глаза вызывающе вспыхивают, когда он смотрит на меня:

— Её ротик был невероятен, она позволила мне воспользоваться им дважды.

Разумеется.

Но только тогда, когда я разрешу.

Моя хватка сжимается сильнее, и он жалобно хнычет, напрягаясь, но я вижу, как по нему разливается покорность. Сопротивление оставляет его тело, и он толчками подаётся навстречу моему наказанию. Адреналин пульсирует во мне, а в яйцах нарастает тяжёлое давление. Моё сердце сбивается с ритма и болезненно сжимается.

Что я делаю?

Отпускаю Люсьена так же резко, как схватил его, игнорируя боль в груди и стараясь не смотреть на опустошение и унижение на его лице. Меня потряхивает, я выбит из равновесия. Чёрт возьми, я ведь прекрасно понимаю, что так нельзя. Я решил этого не делать. Куда делся мой контроль?

Кимчи и ямочки. Токсичное сочетание.

Заставляя себя расслабиться — или хотя бы сделать вид, — я снова смотрю на экраны и с раздражением понимаю, что каким-то образом промотал запись камеры до настоящего времени и потерял место во вчерашней записи.

— Серьёзно, Джаспер? — голос Люсьена дрожит от обиды. — Какого хрена ты со мной делаешь? Ты можешь уже, мать твою, определиться? Разве ты не видишь, что я хочу тебя?

Похоже, у стыда острые зубы, и он перемалывает мои внутренности, пока я вывожу вчерашнюю запись с этой камеры на другой экран.

— Твою мать, посмотри на меня. Я заслуживаю объяснения. В чём дело? Сначала я думал, что ты хочешь Иден, но потом ты всё с ней прекратил, и я подумал, может быть… Но потом, с Джейком, ты снова меня оттолкнул, и я просто… — Лаки резко, раздражённо выдыхает. — В чём дело? Потому что я мужчина? Ненавижу тебя разочаровывать, но ты никак не можешь быть ко мне равнодушен. Я…

Мои пальцы замирают над клавишами, и я невольно поворачиваюсь к нему, совершенно сбитый с толку.