Полная версия книги - "В западне (ЛП) - Куинн Ребекка"

— Давай, давай, — шепчу себе под нос.

Упершись, я резко дёргаю, и успеваю всего мгновение порадоваться, когда нож наконец высвобождается, прежде чем чья-то рука зажимает мне рот, а меня саму резко утаскивают назад.

ГЛАВА 28

ИДЕН

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 109

Сломайся, когда тебе это будет нужно.

Желательно — в объятиях потрясающего мужчины.

Я кричу. Пытаюсь укусить руку, выворачиваюсь изо всех сил и лягаюсь назад, стараясь освободиться. Если смогу ударить его ножом, если только сумею развернуть лезвие, то смогу его остановить. Я уже сделала это один раз — что изменит ещё одна жизнь на моей совести? Я бьюсь дико, яростно, но хватка не слабеет, и всё, чего я добиваюсь, — из глаз от паники выступают слёзы.

— Хватит, блядь, дорогая, перестань со мной бороться. Спокойно.

Я замираю, сердце колотится в груди.

— Вот так. Теперь можешь бросить нож. Такая хорошая девочка.

Дрожь проходит по всему телу до самых пальцев ног. Оружие выпадает из онемевших пальцев.

— Хорошо. Если я уберу руку с твоего рта, обещаешь не кричать? Побудь для меня тихой-тихой.

Медленные, успокаивающие слова Бо у самого моего уха начинают усмирять бешено колотящееся сердце. Его дыхание тёплое и лёгкое на моём озябшем лице. Я киваю, и его рука на моём рту ослабевает, пока он не обхватывает ладонью мой подбородок, а большой палец нежно проводит по щеке.

— Я нашёл их. Немного помялись, но всё ещё должны работать, — осторожно, очень осторожно, он надевает мне очки.

Мне нужно убедиться, что с ним всё в порядке, и я поворачиваюсь. Его губы всего в одном вдохе от моих, и воздух между нами словно сгущается. Тёплый карий оттенок в его зелёных глазах будто светится, и, к моему ужасу, я снова чувствую, как наворачиваются слёзы.

— Бо, я… — прижимаю ладони к его груди. Между пальцами липнет кровь.

— Знаю, милая.

В памяти вспыхивает пара карих глаз на слишком молодом лице, умоляющих меня. Я шарахаюсь от воспоминания и от тех картин, что следуют за ним, каждая всё ярче предыдущей. Ощущение ножа в руке, горячие брызги на лице, тяжёлый запах рядом с неподвижным телом.

— Оставайся со мной, Иден, — приказывает Бо. Затем из его горла вырывается раздражённый звук. — Мне нужно подать сигнал Дому, хорошо? Будет громко.

Вцепившись пальцами в его рубашку, я снова киваю. Дыша через нос, сосредотачиваюсь на Бо и осматриваю его в поисках ран. На левой руке у него порез, который немного кровил, но, похоже, уже перестал. На правой скуле наливается синяк. Одежда забрызгана кровью и грязью, но кровь, кажется, не его. Он пострадал меньше меня.

Бо издаёт пронзительный свист, за которым следуют два более коротких, ниже первого. Я не вздрагиваю.

— Они все мертвы? — шепчу я, пока мы ждём.

— Лучше бы да, иначе я только что позвал их всех поздороваться, — говорит Бо. Вглядываясь в моё лицо, он морщится. — Прости. Их больше нет, дорогая. Дом только что закончил последний обход, но я уверен, что мы со всеми разобрались.

Мы. Я понимаю, что это включает и меня, и в желудке снова поднимается тошнота. Я тоже убила одного.

— Тише, — бормочет Бо, притягивая меня ближе.

Справа раздаётся свист, и Бо отзывается:

— Здесь.

Дом появляется из зарослей — тёмный, свирепый, от него буквально исходит напряжённая энергия. Из-за расплывающегося зрения трудно сказать наверняка, но я уверена, что на скулах у него выступил яркий румянец. Он осматривает нас обоих, слегка приподнимая брови при виде моих окровавленных рук. Я глубже вцепляюсь ими в рубашку Бо, не желая, чтобы Дом видел, насколько сильно я облажалась на этот раз.

Именно облажалась. Это не просто неприятность, не просто ошибка. Я проебалась.

— Всё чисто. По дороге сюда был ручей, там сможем отмыться.

Отмыться. Смех застревает у меня в горле. Поднимается почти макбетовское¹⁶ желание оттереть испачканную кожу, но мы все знаем, чем это закончилось для неё. Некоторые вещи не отмоешь.

— Она в порядке?

— Она жива, — только и отвечает Бо.

Его рука ложится мне на затылок, и он мягко подталкивает меня вперёд. Что-то внутри расслабляется, когда он берёт всё в свои руки. Внезапно мне хочется полностью передать всё ему. Пусть он возьмёт на себя ответственность за всё это, за всю меня. Дом и Бо, остальные мужчины — они знают, что делать в таких ситуациях. С такими чувствами. Я так, так ошибалась, думая, что справлюсь сама.

— Ты уронила нож.

Оборачиваюсь, и желудок ухает вниз: Дом наклоняется, чтобы поднять складной нож. Мой складной нож.

— Нет.

Голос едва слышен, а он уже подхватил эту окровавленную, ужасную вещь, до того, как я успеваю его остановить.

— Держи.

— Я не хочу его, — отшатываюсь на шаг и упираюсь в Бо.

В моём голосе звучит паника, а после приступа рвоты горло саднит и болит. Дом останавливается и внимательно смотрит на меня, а я съёживаюсь под этим понимающим взглядом.

Он засовывает маленький нож за пояс и поднимает руки.

Глаза снова начинает щипать от слёз, и я дважды сглатываю, пытаясь не развалиться на части. Рука Бо перемещается на середину моей спины, и он мягко подталкивает меня.

— Ну же, пойдём отмоемся и что-нибудь поедим. После еды тебе станет лучше.

Судя по тому, как сейчас скручивает желудок, я уверена, что меня вывернет от всего, что я попытаюсь в себя запихнуть, но просто киваю и позволяю ему вести меня через лес. Я чувствую на спине взгляд золотистых глаз и стараюсь не сутулить плечи. Именно этого они и хотели избежать. Чтобы я не лезла туда, куда мне не следует. Дом сейчас должен сказать: «Я же говорил». Самое малое, что я могу сделать, — наконец-то их слушаться, как и должна была с самого начала.

Мне вообще не следовало уходить из Бристлбрука.

И что, собственно, плохого в том, чтобы тебя баловали и опекали? Если им от этого хорошо, а я благодаря этому не делаю… вот этого… разве так не лучше?

Какой смысл иметь выбор, если я всё равно постоянно выбираю неправильно?

Когда мы добираемся до воды, Бо останавливается. Я отрешённо смотрю вокруг. Солнечные лучи пробиваются между деревьями и сверкают на прозрачной воде. Ручей тихо шепчет и журчит вокруг камней и веток, весело петляя сквозь зелень. Трава мягкая и густая, почти как мох, а рыхлая земля под ногами приятно пружинит. Из-за слёз перед глазами всё окутано туманным сиянием, детали красиво сливаются друг с другом.

Это сбивает с толку. Мне кажется, будто прошёл целый день, целый век, хотя на самом деле прошло всего несколько часов. Так неправильно. Сейчас должна быть ночь, сплошная чернота и тени, голые ветки деревьев, цепляющиеся за одежду и рвущие её.

Наверное, я слишком долго стою и смотрю, потому что Бо обхватывает моё запястье, а затем его пальцы скользят вниз и переплетаются с моими окровавленными пальцами.

Я поднимаю на него взгляд, и выражение его лица настолько мягкое, что у меня перехватывает горло.

— Ох, дорогая, мне так жаль, — тихо говорит он. Не сводя с меня глаз, он повышает голос: — Дом…

На мгновение повисает тишина, а затем Дом негромко говорит:

— Я знаю. Ей это нужно.

На меня наваливается усталость, печаль, сдавливая изнутри. Нужно что?

Бо медленно, успокаивающе проводит подушечкой большого пальца по моей руке.

— Иден, иногда мы используем кинк, чтобы пережить какие-то вещи. Чтобы помочь чувствам выйти наружу.

Он настолько непривычно серьёзен, что я заставляю себя сосредоточиться на нём. Почему он говорит о кинке? С какой стати вообще говорить об этом сейчас?