Полная версия книги - "Кающаяся (ЛП) - Абнетт Дэн"
Ранее в этом повествовании я уже говорила, почему решила встать на его сторону, несмотря на множество веских причин не делать этого, не последней из которых была компания из демонов и предателя Астартес, в команде Эйзенхорна. Основная причина — в его заботе обо мне. Да, это делали и другие: Медея, бедный Лайтберн, возможно, Нейл. Однако Эйзенхорна никто не волновал и ничто не заботило, кроме долга. Именно поэтому проблеск искры человечности в нем казался более значимым, более искренним.
Причиной также может быть то, что я напоминала ему потерянную Ализебет, ведь многие замечали нашу схожесть. Порой даже казалось, что Эйзенхорн считает меня кем–то вроде суррогатной дочери. Никакой другой привязанности между нами не было. Ясно как день, он не видел во мне замену своей потерянной любви, своей Ализебет, чудесным образом возродившейся и вернувшейся к нему. Ни о чем подобном не было речи. Наверное, какое–то время он был мне так же близок как родной отец, хотя ему до настоящего отца было чуть дальше, чем от Санкура до Терры
Моя короткая встреча с Рейвенором добавила еще одну недостающую деталь к головоломке Санкура. Он утверждал, что Король в Желтом пытается восстановить утраченный язык власти, известный как «энунция». Рейвенор посвятил поискам этого языка большую часть своей карьеры. Король стремился заполучить энунцию, чтобы управлять самой работой Вселенской реальности. И, самое главное, он хотел узнать одно слово, которое даровало бы непревзойденную силу: единственное, истинное имя Бога-Императора Человечества.
Иногда я задавалась вопросом, не является ли загадочный текст, написанный от руки в обычной книге, о которой упоминала покойная мэм Тонтелл, неким глифическим изображением энунции, хотя он не похож ни на какие другие письменные следы этого языка, известные нам. Я задумалась, не является ли тот текст зашифрованной формой энунции и не скрывает ли в себе единственное подлинное имя Императорского Величества.
— О чем ты думаешь? — вырвал меня из размышлений Эйзенхорн.
— Да так, праздные мысли, — ответила я.
— Им не должно быть места. Тот, кто так жестоко использовал Мэм Тонтелл, был псайкером или имел псайкера на службе. Мы …
— А как же Рейвенор? — перебила я. — Ты говорил, что он псайкер почти непревзойденной силы и что он охотится за тобой.
— Только не он.
— А если Рейвенор хотел выманить тебя? В его распоряжении книга Чейза. Он отлично знаком с деталями и мог бы их использовать. Он …
— Значит, ты думаешь, это была уловка? Попытка выманить меня?
— А разве нет?
— Нет, — твердо ответил Эйзенхорн. — Такие интриги ниже его достоинства. Я хорошо знаю Рейвенора.
— Неужели настолько хорошо?
— Да. Он был моим учеником.
— А, — вздохнула я, и это единственное, что можно было ответить.
— Гидеон знает, что надо оставить меня в покое и держаться подальше, — продолжил Эйзенхорн, — потому что если наши пути пересекутся, наступит конец. Рейвенора заставили поклясться под присягой, что он сожжет меня, но я не отступлю. Если Гидеон уже решился… когда он решится… выступить против меня, его выпад станет прямым и кровавым. Не будет игр и трюков.
— Теперь понятно. Если граэлей послали, чтобы помешать Мэм Тонтелл передать сообщение, — добавила я, немного подумав, — это наводит на мысль, что послание было действительно важным. То была не уловка, чтобы обмануть нас, а правда. Они не хотели, чтобы мы услышали её.
— Или кто–то другой услышал, — дополнил Эйзенхорн.
— Но послание предназначалось нам, — ответила я, улыбаясь. — Ты сам так сказал.
— Виолетта! Дэсум! Поторопитесь! — крикнул нам Крукли сквозь смех. — Мы на месте!
Впереди показались «Два Гога».
ГЛАВА 5
«Два Гога» — кабак в двух кварталах от Салона Ланмюра, разместившийся в обшарпанном угловом здании, где улица Волшебных Врат перетекала в Маленькую Гекати. Возможно, вам доводилось там проходить, если вы бывали в Королеве Мэб.
Более точное название заведения — «Ягох и Магох». Они были мифическими демоническими гигантами, расколовшими начальную пустоту и отделившими материум от имматериума. Над входом в заведение красуются слитые воедино фигуры братьев-близнецов, застывших в грозном рыке. Украшение вырезано из фепенового дерева и представляет собой что–то вроде местной достопримечательности. Фигуры регулярно перекрашиваются, чтобы защитить стареющую древесину от влияния стихии. Хотя зачастую для этого благого дела в ход идут излишки любой краски, оказавшейся под рукой. В тот вечер фигуры были в основном ярко-зеленого цвета, знакомого по больничным палатам, их конечности и клювы — тускло-синего цвета грунтовки корпуса баржи, а когти, зубы и застегнутая кольчуга — едкого желтого цвета. По правде говоря, тяжело придумать что–то, что можно было красить этим цветом, да еще и отложить остатки краски на потом.
Быть может, сойдет для короля безумцев?
Когда–то гиганты держали в руках оружие, чтобы бить им друг друга, или, по крайней мере, что–то заносили в воздух, но эти предметы давно утрачены вследствие упадка и вандализма. Теперь Ягох сжимал венок из увядших цветов, украденный с какого–то городского кенотафа, а Магох держал потрепанную шапку, которую, вероятно, забросили туда забавы ради. Это выглядело так, будто он приглашал нас заглянуть внутрь энергичным взмахом своей фуражки.
Мы вошли в полупустой зал, пропахший элем и немытыми телами. Озтин Крукли, явно любивший быть в центре внимания, громко и более чем бесцеремонно поприветствовал персонал заведения, заказав прохладительные напитки для всей своей компании.
Мы сели за столики, и разговоры на улице стали громче и оживленнее. Как и в салоне Ланмюра, я воспользовалась моментом, чтобы изучить помещение. За барной стойкой сбоку сидел крупный мужчина, флиртовавший с двумя официантками. Хотя он был повернут ко мне спиной, я знала, что это Харлон Нейл, прибывший на место раньше и знавший о нашем появлении.
Мое внимание переключилось на остальную часть компании, «банду» Крукли — разношерстную группу почти из двадцати человек, которые, очевидно, болтались вокруг толстяка как фан-свита, наслаждаясь каждым его словом и купаясь в потускневших лучах былой славы поэта. Я не знаю, чем Крукли более знаменит: своими стихами, некоторые из которых, признаю, были прекрасны, или же своей скандальной репутацией распутника, спящего со всем, что движется, общающегося с сомнительными типами и провозглашающего себя мастером — магосом — оккультной практики, не меньше.
Озтин Крукли не был учеником Хаоса, хотя и гордился своей дурной репутацией харизматичного повесы. К тому времени он был близок к старческому маразму, страдал избыточным весом и алкоголизмом, а его разум и здоровье окончательно пошатнулись после десятилетий злоупотребления наркотиками. Озтин казался мне человеком, решившим доказать, что у него все еще есть силы для активной жизни, хотя на самом деле от жизни поэта уже давно остались одни воспоминания. Он цеплялся за идею о том, кем был раньше, боясь её отпустить.
В этом, стыдно признаться, Крукли напоминал мне Эйзенхорна.
Что касается остальных, то большинство из них не имели никакой ценности: подхалимы и прихлебатели или просто алкоголики-проходимцы, которые по опыту знали, что если Крукли будет рядом, выпивка потечет рекой.
Однако некоторые представляли интерес. Аулай, гравер с испачканными в чернилах руками, был тихой душой, работа сделала его очень знаменитым. Богатая одежда свидетельствовала об успешной карьере, но по трясущимся рукам было ясно, что он безнадежный пьяница. Роль Аулая состояла в том, чтобы быть соучастником во всех преступлениях развратного поэта, и он выполнял свою обязанность с благоразумным терпением. Я думаю, что Крукли держал гравера рядом потому, что старому поэту нравилось, когда его видели в компании знаменитых людей, а также потому, что гравер был безгранично богат и мог оплачивать большинство посиделок из собственного кармана. Что касается самого Аулая, мне кажется, он просто не любил пить в одиночестве.