Полная версия книги - "Как не умереть в Хэллоуин - Бек Хейзел"

Ну да, я смотрю Джеку вслед. Мое воображение слишком разыгралось. Мы что, поедем в аэропорт на мотоцикле? Я обхвачу его за талию?

– Джек желает только добра, Лекси, – говорит Гаррисон, прерывая мой сон наяву. Он усмехается. – Он славный. Но дам тебе совет, хотя мои слова могут прозвучать резко… Будь осторожна, Лекси.

Мои щеки вспыхивают, и я не успеваю ничего с собой поделать. Он что, читает мои мысли, в том числе и неуместные?

– О чем вы?

– Он готов пожертвовать чем и кем угодно, чтобы найти нужный ему ответ. – Гаррисон смотрит на меня, его глаза мрачны и серьезны. – Кем угодно.

У меня по спине бегут мурашки. Я, конечно, понимаю, что в Мидасе это совершенно обычное дело, но я растеряна. Ситуация кажется мне странной и запутанной.

Я знаю, что Джек скрывает какую-то тайну, хотя и не должен был. У него мой блокнот со снами, и он явно не нашел нужных зацепок, которые хотел бы обнаружить, а Гаррисон не знает о записях.

Может, стоит рассказать Гаррисону?

С другой стороны, я не люблю предупреждений (даже самых доброжелательных), с помощью которых меня пытаются якобы защитить.

Я выдавливаю улыбку.

– Я всегда осторожна, – весело говорю я. Это ложь сразу во стольких смыслах, что мне даже смешно становится.

Он улыбается в ответ – открыто и приветливо. Я не понимаю, что же со мной не так. И почему Джек вообще от него что-то скрывает?

– Не забудь книги о сиротских поездах.

– Да, точно, я приду и заберу, когда мы вернемся, – говорю я ему и надеюсь, что мы оба забудем об этом обещании. Потом машу рукой и выхожу из антикварной лавки – толпа туристов уже рассосалась.

А вот Джек – здесь. Ждет рядом со своим байком. Раньше я думала, что у него машина. Знаете, такой здоровенный пикап, который громко шумит и изрыгает столько дыма, словно ему вообще наплевать на любую экологию.

– Только не говори мне, что раньше никогда не ездила на мотоцикле, – говорит он таким тоном, будто прежде я хвасталась, какая я крутая байкерша, а теперь вдруг испугалась.

Я понимаю, почему у него сложилось такое впечатление: ведь я изумленно разглядываю мотоцикл, округлив глаза.

Хотя, кстати, проблема в другом: я видела байк в минуты весьма яркой фантазии наяву, случившейся на глазах у его дедушки.

Да и его грубый тон заставляет меня выпрямиться.

– Ой, да ладно. Я ездила на мотоциклах на таких оживленных дорогах, какие ты и представить себе не можешь, в городах, о которых ты, наверное, и не слышал.

– Круто, – бормочет он.

Я его оскорбила?

Потом Джек запрыгивает на мотоцикл легким, плавным движением. Почему оно настолько завораживающее? Он смотрит на меня непроницаемым взглядом:

– Едем.

– Но ты боишься быть рядом со мной.

Его глаза вспыхивают, потом мрачнеют. Он внимательно смотрит на меня; я по-прежнему стою у бордюра.

– Я пытаюсь посадить тебя на мотоцикл. Если тут кто-то чего-то и боится, принцесса, так это ты. А теперь едем. Часы тикают. – Джек достает из седельной сумки шлем и протягивает мне.

И он не то чтобы неправ. Не знаю, боюсь ли я, но некое чувство мешает мне нормально шевелиться. Но в итоге я беру шлем, надеваю его и осторожно сажусь на сиденье мотоцикла.

А значит, мои ноги касаются его ног, и, если я не хочу сразу же свалиться с байка, мне придется расслабиться. И прижаться к Джеку.

Прямо как в моей недавней фантазии.

В горле клокочет смешок, потому что все – на редкость нелепо, но я боюсь, что смех прозвучит истерически, и подавляю его.

– Держись, – говорит Джек.

Мотор ревет, и у меня не остается выбора. Я хватаюсь за полы куртки Джека, а мотоцикл съезжает с тротуара на дорогу.

Я наклоняюсь к Джеку, прижимаюсь к нему и решаю ничему не противиться, потому что иначе совсем зациклюсь на том, насколько мы вдруг оказались близки.

Кожа куртки Джека пахнет непозволительно приятно. Его плечи удивительно широки.

Я говорю себе, что запоминаю эти подробности с тем же рвением, потому что уже в этом поднаторела. Я ведь изучала в дневниках Дарлингов кампании за установку уличных фонарей, рецепты картофельной запеканки и пятновыводителей, верно? Мой мозг просто фиксирует новую информацию.

А информация – это хорошо.

А то, что кожаная куртка и плечи принадлежат мужчине, которого я считаю слишком привлекательным, – уже неважно.

По пути мы не видим никаких аварий, и я почти об этом жалею, потому что они хотя бы отвлекли бы меня от мыслей о теле Джека. Хотя на обочине дороги замечаю несколько дохлых кошек и остатки чего-то большого и бесформенного.

Мы несемся вперед под красивым октябрьским голубым небом, окруженные золотыми стеблями, которые когда-то наверняка были кукурузой.

– Их машины сбили, да? – Я пытаюсь перекричать рев мотора и шум ветра.

Джек не отвечает. Похоже, он меня не слышит. Я пытаюсь не думать о визжащем опоссуме, которого утащило в тень, и он исчез без следа – даже шерсти не осталось. А я, между прочим, искала.

Мы мчимся по айовской глухомани, и окрестности сегодня выглядят невероятно живописно. Совсем не так, как в наш первый с Логаном приезд в город – все было пусто и угрожающе.

Пейзаж изменился – или я?

Джек съезжает с шоссе на гравийную дорогу, ведущую на аэродром «Киркпатрик». Так или иначе, но в действительности это именно аэродром, как я позже поняла. Правда, Клео и остальные привыкли называть его аэропортом.

Перед главным зданием припаркован грузовик, возле другой постройки – маленькая машина без дверей. Больше никаких признаков того, что поблизости должны быть люди, я не вижу.

Мы слезаем с мотоцикла, и Джек окидывает здания хмурым взглядом.

– Я, конечно, не должен это рассказывать, но, если честно, теперь я думаю, что тебе будет полезно кое-что узнать.

Он смотрит на меня своими зелеными глазами, и сейчас взгляд Джека вызывает еще более сильные чувства – теперь, когда я понимаю, каково это – обнять его. Теперь, когда у меня есть сенсорная информация, связанная с его мышцами…

– Мама Клео… – продолжает Джек

Что-то во мне сдувается, как воздушный шарик: я догадываюсь, о чем пойдет речь.

– Ага, Нора говорила мне о том, что случилось с мамой Клео. – Я поджимаю губы.

Внезапно все встает на свои места. Джек прочитал мои записи о снах. Там упомянуто и о моих нервных срывах, преследовавших меня всю жизнь.

– Вот зачем ты привез меня сюда. Чтобы пообщаться с чокнутой с глазу на глаз.

Он удивленно смотрит на меня и сводит брови. Я застала его врасплох.

– Кто считает тебя чокнутой?

Все? Но не здесь и не он – и я никак не могу привыкнуть к новому раскладу. Но это… делает с моим сердцем что-то, о чем я не очень хочу задумываться.

Я качаю головой.

– Неважно.

Его взгляд остается таким же озадаченным, но он продолжает:

– Когда маму Клео отправили в сумасшедший дом, Виргиния переехала сюда и помогала растить Клео. До этого она жила в доме, где сейчас живете вы, помогала твоей бабушке растить твоих папу и маму.

Теперь недоумеваю и я. Все детство моего папы для меня – и наверняка для него самого – белое пятно. Он рос без отца, но почему-то нам с Логаном ни разу не пришло в голову спросить об этом.

Как он познакомился с мамой, как все взаимосвязано.

Очередная запретная тема. Мама. Папина жизнь до Нью-Йорка.

Потому что он ее не помнит. Пусть даже, по словам Гаррисона, Амелия и считала, что помнит.

Пожалуй, у меня все это в голове не уложится никогда.

– Виргиния – сестра твоей бабушки, так что она, очевидно, из Дарлингов. Если с ней что-то происходит, возможно, это как-то связано с тобой или Амелией. Вот почему я решил, что привезти тебя сюда будет полезно.

Я – Дарлинг, а Джек не считает, что мне место в психушке. Это уже не должно казаться для меня настолько важным, но я поражена.

Я прокашливаюсь.

– Ага. Поняла. Ладно, может, Лекси Дарлинг получится хоть в чем-то помочь.