Полная версия книги - "Матиас Тульманн. Охотник на ведьм (сборник) - Вернер К. Л."
Светящиеся глаза потихоньку скрылись обратно в тени. Вейхс слышал, как крысиные коготки стучат по тоннелю, отдаляясь. Ученый снова поднял фонарь и раскрыл пошире дверцу, наслаждаясь ярким светом.
— Возвращайся в лабораторию, Лобо, — приказал Вейхс.
Полурослик согласно качнул непомерно большой головой и поковылял по тоннелю, волоча тяжелую сумку. Доктор понаблюдал за ним пару мгновений, затем нервно оглянулся туда, куда убрались светящиеся красные глаза, и с трудом удержался, чтобы не поежиться. Встречи со скавенами всегда внушали ему ужас. Вейхс видел, сколько в их глазах зависти и ненависти ко всему роду человеческому.
Доктор подавил отвращение. Его собственные чувства, как и чувства скавенов, значения не имели. Важна была лишь его работа. Ему требовалось место, где он мог безопасно проводить исследования. Скилк обеспечил ему такое место. Вейхсу требовались объекты для экспериментов. Скилк смог обеспечить и их тоже. Но больше всего Вейхсу требовался искажающий камень — и Скилк был в состоянии добыть ему камень.
Да, определенно — скоро имя доктора Фрейхерра Вейхса узнает весь мир.
Так или иначе…
Глава первая
Солнце медленно уходило за горизонт, и его последние лучи тлели, как остывающие угли, сквозь просветы в серых тучах. Очень скоро на землю опустится ночь, тени сгустятся и снова восторжествует тьма. Путешественники на дороге торопились отыскать пристанище, хотя бы самое скромное, чтобы обогреться у очага и укрыться за закрытыми дверями, молясь, чтобы ужасы Древней Ночи обошли их стороной. Такие люди всегда искали глазами мерцающий фонарь над дверью придорожной таверны или постоялого двора, высматривали спасительный свет так же отчаянно, как и малейшее движение во тьме.
Однако двум всадникам, медленно ехавшим по старой разбитой дороге, подобные желания в голову не приходили — они уже достаточно навидались тех ужасов, которые порождала Древняя Ночь. Их воображение вряд ли смогло бы породить видения страшнее тех, что бродили в коридорах их памяти. И оба путника знали, что ни за дверным засовом, ни возле горящего огня не спрячешься от тьмы.
Один из путников, ехавший впереди, был коренастым крепышом, и обветренная кожаная куртка, укрепленная стальными заклепками, скрипела, обтягивая могучие плечи. На бедре всадника висели простые ножны, покрытые царапинами там, откуда когда-то грубо срезали все знаки. Меч из этих ножен выглядывал самый обычный — таким пользовались вояки в любой из многочисленных армий Империи. Как и арбалет, притороченный к конскому седлу, это был простой, но надежный инструмент профессионального солдата.
Впрочем, путник себя уже давно солдатом не числил, однако от привычек старых, а тем более от привычек дурных не так-то просто было избавиться. Штренг перехватил кожаный бурдюк, висевший у него через плечо на ремне, и сделал большой глоток кое-чего повеселее, чем вода. Одобрительно крякнув, он выпустил бурдюк, и тот шлепнул бородатого наемника по бедру. Жидкость внутри громко булькнула.
Штренг предпочитал пиво. Оно было куда более дружелюбным, к тому же его требовалось немало, прежде чем наемник начинал хмелеть. Водка же отличалась суровым характером, и чрезмерное увлечение ею могло привести к боли и синякам в разных местах, визиту в местные казематы или к счету за поврежденное имущество. Однако за все время, которое Штренг провел в военных походах на север, он познал одну бесспорную истину — ничто не прогоняет зимнюю стужу так хорошо, как бутылочка доброй кислевки. Наемник лишь жалел, что не удалось освободить побольше бутылок из заточения в винном погребе «Седой карги», еще там, в Клаузберге. Однако если бы исчезло больше двух бутылок, Рейкхерц это бы непременно заметил. Последний зарекомендовал себя как весьма великодушный хозяин, и Штренгу вовсе не хотелось проломить ему голову из-за такой ерунды, как пара бутылок водки.
Он со свистом втянул воздух сквозь зубы и призадумался. Когда они доберутся до Вуртбада, деньжат у него основательно прибавится. Золото Храма Зигмара было самым честным из всех, что он заработал за свою грубую жизнь, но оно точно так же быстро уходило. Наемник улыбнулся. По приезду в город можно будет целую неделю пить, играть, блудить, драться и ничего кроме — если, конечно, Штренг сумеет не попасться страже. И если у его нанимателя не найдется других планов, подумал наемник и хмуро оглянулся через плечо.
Охотник на ведьм казался черной тенью верхом на белом скакуне. Его плащ развевался за спиной под порывами северного ветра, а лицо скрывали поля высокой шляпы. Оружие, висевшее у охотника на перевязи, отличалось куда большей вычурностью, чем снаряжение Штренга: пара пистолетов с темными рукоятями, инкрустированными золотом, посеребренный клинок с золоченой рукоятью, покоившийся в ножнах из шкуры дракона. Впрочем, в облике охотника на ведьм все должно было привлекать взгляды вызывать уважение и благоговейный трепет.
Штренг отвернулся. Во рту все еще стоял привкус водки, и наемник сплюнул в придорожную пыль. По ссутуленным плечам и опущенному подбородку Штренг понял, что его наниматель глубоко задумался, — и прекрасно догадывался, о чем именно. Он уже достаточно напутешествовался с Матиасом Тульманном, храмовником из ордена Зигмара, и давно перестал тешить себя заблуждениями, что ум его патрона могут занимать такие вещи, как холодная кружка эля или горячая девка из таверны.
Что ж, может, Штренгу и удастся посвятить денек-другой подобным грехам. По крайней мере, после возвращения в Вуртбад и до тех пор, пока охотнику на ведьм не понадобятся вновь услуги наемника.
— Прошу вас, — умоляющий голос продолжал звучать в ушах Матиаса, такой же яркий, как и воспоминания о том мрачном дне, когда охотник его услышал. — Она же еще совсем дитя! — Ноздри все еще щекотал горький запах свиных нечистот и гнилой капусты, мерзкая вонь нищеты и разрухи. — Во имя Зигмара, милостивый господин, пощадите!
Пальцы Матиаса в перчатках из телячьей кожи крепче стиснули поводья. Сколько раз он мысленно возвращался в этот ненавистный мрачный день в Зильбермунде? Сколько приятных минут уже сумело отравить это воспоминание? Оно жгло разум, как клеймо, оставленное каким-то злокозненным демоном, чтобы терзать Матиаса до тех пор, пока Морр, владыка смерти, не призовет его к себе.
— Во имя Зигмара, я не могу оставить ее в живых. — От этих слов во рту разливалась полынная горечь, и Матиас выплевывал их одно за другим, будто боясь, что захлебнется этой горечью.
Тогда женщина упала на колени и зарыдала, завыла, орошая слезами копыта его коня.
Сколько таких маленьких убогих деревушек он проехал, вечно на шаг отставая от преследуемого им трижды проклятого еретика? И сколько раз приезжал слишком поздно, когда добыча уже ускользнула, оставив после себя будто визитную карточку, лишь очередное жуткое творение. Матиас понимал, что эти следы попадались ему не случайно. Добыча дразнила его, насмехалась над его потугами настичь ее. Призывала стараться лучше и гнаться быстрее.
Охотник еще раз вспомнил ту маленькую девочку. Сколько она прожила? Шесть лет? Семь? Уж точно не больше восьми. Ее лягнул мул, переломив тонкую ножку, как ветку. Родные боялись, что она никогда не сможет поправиться — перелом оказался слишком сложен, чтобы бедные зильбермундские фермеры смогли справиться с ним. Малышке суждено было остаться калекой — если бы она вообще выжила. Но затем один из богов осенил деревню благодатью — проезжавший через Зильбермунд путник решил подзадержаться. Он оказался целителем, человеком, разбирающимся в медицине. Он пообещал, что осмотрит девочку и поможет, если удастся.
О да, боги, конечно же, осенили деревню благодатью. Темные Боги.
Матиас видел, с какими лицами фермеры смотрели на него со всех сторон площади. В их глазах бурлила ненависть. Нет, они не стали с ним спорить. Они понимали: он делает то, что должно. Но как же они ненавидели его за сделанное! И как же он сам возненавидел себя… Даже отец девочки не стал его останавливать, он просто стоял, привалившись к стене кузнечной лавки, и смотрел немигающим взглядом в пустоту. И лицо этого человека было искажено невыносимой болью.