Полная версия книги - "Фартовый (СИ) - Шимохин Дмитрий"

— Ну что? — Костя нервно поправил очки, глядя на меня с надеждой и страхом. — Ты… был у него? Говорил?

— Был. — Я по-хозяйски присел на шаткий табурет, сдвинув стопку конспектов. — Собирай манатки, студент. Директор ждет тебя.

Костя шумно выдохнул и осел на кровать, словно у него подкосились ноги.

— Согласился?

— Согласился посмотреть. Но предупреждаю сразу: я за тебя поручился головой. — И наклонился к нему, говоря жестко и серьезно: — Ситуация там аховая. Феофилактович один тянет весь воз, все сам. Плюс за девочками одна дама присматривает, Варя еще учит девчонок шить, да Ипатьич с метлой. Все! Детей тьма, дел гора, а рук нет. Он зашивается. Ему помощник нужен как воздух.

— Но… документы? — Костя побелел. — Сень, если он запросит бумаги из университета? У меня же волчий билет! Меня на пушечный выстрел к казенному дому подпускать нельзя!

— Плевать на бумаги, — отрезал я. — Ему нужно, чтоб кто-то за оболтусами следил. Но запомни главное.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Ты идешь туда не как политический, не как жертва режима. Ты идешь как скромный, тихий студент, у которого временные трудности. Никаких разговоров про политику. Забудь! Ты должен быть святее папы римского. Вежливый, исполнительный, богобоязненный. Понял?

— Понял, — закивал Костя. — Я могила.

— Вот и отлично. Понравишься ему — останешься. А это значит: теплая комната, казенные харчи и… Варя рядом.

При упоминании Вари Костя покраснел и опустил глаза.

— Я… я постараюсь, Сень.

— Верю. Так что давай: брейся, мойся, рубаху самую чистую найди. И в приют. Скажешь — от Арсения. Все понятно? Тогда бывай. Дел по горло.

И я вышел в коридор, оставив студента в радостной суете сборов. Дело сделано. Мой человек будет теперь в одном с нами здании. Глядишь, и дела с гальваникой пойдут веселей…

Парней я нагнал в районе вокзала. Бодро шагая по просыпающемуся городу, вскоре мы подошли к Екатерининскому каналу. Никольский Морской собор выплыл из тумана огромной бело-голубой горой. Золотые купола сейчас не сияли, они казались темными, тяжелыми, нависшими над площадью. На паперти было еще пусто. Нищие — народ, конечно, ранний, но в такую погоду даже они не спешили занимать места.

Я остановился за углом доходного дома, откуда открывался вид на вход в храм.

— Стоп машина.

Мы прижались к стене, внимательно осматривая площадь. Будка городового на перекрестке была пуста. Возле собора бродили сонные дворники с метлами да пара старушек-богомолок в черном спешили в храм. Никаких подозрительных личностей, похожих на пожарников, видно не было.

— Чисто, — констатировал я.

Спица выдохнул с облегчением, но продолжал сомневаться.

— А вдруг появятся? — не унимался он. — Налетят, как тогда…

Я посмотрел на него спокойно, даже лениво.

— Появятся, разбежится мелочь. У них ног нет, что ли? Главное, не зевать.

Я повернулся к мелким.

— Так, слушай боевую задачу. Шмыга, ты за старшего. Головой отвечаешь.

Прыщ важно кивнул, расправляя плечи.

— Встаете на точку. Яська, ты фасад. Твоя задача — давить на жалость. Сделай лицо попроще, чтоб сироту казанского видно было за версту. Руку покалеченную можешь показать, но без фанатизма, чтоб барынь в обморок не ронять.

Яська тут же состроил такую скорбную мину, что мне самому захотелось дать ему копейку. Талант не пропьешь.

— Шмыга, ты на стреме. Крутишь головой на триста шестьдесят. Видишь серый мундир или тех упырей — свистишь и ноги в руки.

— Понял, Сень.

— И главное. — Я поднял палец. — Не жадничать. Если кто-то погонит — не спорить, не огрызаться. Сразу уходить. Место прикормленное, но жизнь дороже. К тому же вы здесь, считай, последние дни. Так сказать, дембельский аккорд. Все, пошли. С Богом.

Пацаны, перекрестившись на купола, потрусили к паперти. Яська тут же сгорбился, превращаясь в несчастного заморыша, и протянул руку первой же старушке.

— Подайте Хлиста лади силотке убогому…

Я понаблюдал за ними минуту.

— Куда теперь? — спросил Спица, все еще косясь на собор.

— До приюта надо смотаться. Посмотреть, как там Сивый и что с мерином!

До приюта дошли быстро, благо там было совсем недалеко. Во дворе стояла тишина. Не заходя в здание, первым делом я заглянул в каретный сарай.

В полумраке этого недавно еще заброшенного помещения вовсю кипела работа. Посреди свободного пространства возвышался наш ночной трофей — огромный гнедой битюг. Сейчас он нервно прядал ушами, переступал с ноги на ногу и глухо всхрапывал. Васян висел у него на шее, успокаивающе похлопывая по мощной холке.

— Тише, тише… — гудел здоровяк. — Все уже, отболело…

А вот Ипатьич сидел у стены, бледный как полотно, и трясущимися руками пытался свернуть козью ножку. Табак сыпался мимо бумажки.

— Живой, Ипатьич? — спросил я с порога.

Он вздрогнул, поднял на меня мутный взгляд и сплюнул в опилки.

— Твою ж через коромысло… Живой. Чуть Богу душу не отдал. Этот ирод, — он кивнул на коня, — как лягнет! В вершке от головы копыто прошло. Зверь, а не лошадь! Убивца!

— Зато тянет как паровоз, — вступился за питомца Васян. — Он просто испугался, когда жгло. Шкура-то нежная.

Я подошел к крупу лошади. На гладкой шкуре, там, где раньше красовалась буква «П», теперь темнел свежий, еще дымящийся струп от ляписа. Работа была сделана грубовато, варварски, но хитро. Теперь на бедре животного читалось: «П. кн. Ш.». Приют Князя Шаховского.

— Ай да молодцы, — присвистнул я. — Мастера! Комар носа не подточит.

— Старались, — проворчал старик, наконец прикуривая и пуская клуб сизого дыма. — Только бы смазать, а то загноится.

— Заживет как на собаке, — отмахнулся я. — Главное, теперь это казенное имущество. Но есть беда похуже.

Я обошел коня спереди. Битюг скосил на меня злобный лиловый глаз. На морде у него сияла предательская белая звездочка — яркая, как маяк в ночи. А на передних ногах — такие же белые чулки до бабок.

— Приметный он, зараза, — констатировал я, почесывая подбородок. — Любой городовой, если циркуляр получит, сразу его срисует. Гнедой мерин, звезда во лбу, ноги в белом. Сразу погорим.

— Красить надо, — кивнул Васян.

— Надо, — согласился я. — В идеале всего бы его в вороной цвет закатать. Но это долго, да и чем? Анилиновые краски дрянь, дождем смоет, потечет с него, как с девки гулящей. Будет серо-буро-малиновый урод. Засмеют.

Я задумался. Время поджимало. Коня увели ночью. Купец Прохоров, небось, уже в участке глотку дерет. Пока писарь бумагу составит, пока разошлют… День–два у нас есть. Но береженого Бог бережет.

— Красить всего не будем, — решил я. — Времени нет. Замажем только приметы. Звезду и ноги.

— Чем? — спросил Васян, поглаживая коня по носу. — Может, просто сажей затрем?

— Сажа мажется. Об оглобли потрется, водой смоется. Нужно что-то въедливое. Чтоб в волос впиталось. Да и не бывает лошадей с черной «звездочкой». Вот если бы в цвет его перекрасить…

И тут меня осенило.

— Йод! — щелкнул я пальцами.

— Чего? — не понял Ипатьич, поперхнувшись дымом.

— Йод, говорю! В лазарете есть. Если белую шерсть йодом пропитать, она станет бурой. Как раз под масть этому зверю. Издалека вообще не отличишь, а вблизи — ну, пятно и пятно, мало ли, выцвел или ожог старый.

— А пару дней продержится? — с сомнением спросил Ипатьич.

— Йод-то? — Я усмехнулся. — Он с пальцев неделю не сходит, а с шерсти и подавно хрен отмоешь. А там видно будет.

Васян погладил коня по белой отметине.

— Ну что, брат, готовься. Сейчас будем тебе марафет наводить.

— Пойду принесу. — И, развернувшись, направился в приютский лазарет.

Толкнул дверь. В нос сразу шибануло тяжелым, спертым духом: смесь карболки, гноя и того особого, сладковатого запаха, который бывает, когда человек горит в лихорадке.

В комнате было тихо, только слышалось хриплое, прерывистое дыхание. Сивый метался на подушке. Лицо его, еще вчера бледное, сейчас пылало нездоровым багрянцем. Губы потрескались и почернели, пальцы судорожно скребли край одеяла.