Полная версия книги - "Акционер (СИ) - Коллингвуд Виктор"

Ну что же, главный моралист экспедиции надежно нейтрализован. Ура, победа.

С чувством выполненного долга и легким сожалением в районе пониже пояса я вернулся на палубу. На шканцах царила прежняя унылая картина: матросы зубоскалили у бортов, Ратманов мрачно жевал потухшую трубку, а Крузенштерн с упрямством обреченного продолжал буравить подзорной трубой пустынный берег, делая вид, что истошные призывные вопли сотни голых девок за бортом его совершенно не трогают.

Неторопливо подойдя к капитану, я встал рядом и, раскурив сигару, негромко произнес:

— Итак, Иван Федорович, спешу доложить: господин полномочный посланник до вечера на палубу не выйдет. Изволят быть чрезвычайно заняты: налаживают, так сказать, тесные двусторонние контакты с местным населением. А если послать ему шампанского и фруктов — так, пожалуй, мы и до утра не будем иметь удовольствия его видеть!

Крузенштерн на секунду замер, не отрывая трубы от глаза. Не сразу, но до него дошел истинный смысл моих слов. Капитан резко опустил трубу, повернулся ко мне и яростно впился в меня взглядом, краснея от гнева.

— Граф! Вы… вы что, запустили к нему дикарок⁈ Вы в своем уме⁈

— О да! Я в абсолютном своем уме, капитан, — цинично ухмыльнулся я. — В отличие от нашего камергера, ум которого сейчас, судя по всему, временно переместился в штаны.

— То есть вы, граф, опять нарушили мои указания! — разъярился Крузенштерн. — вы неисправимы!

— Точно. Я неисправим. Киньте меня за борт, к девочкам. Утону счастливым!

Капитан с презрением проигнорировал моё ёрничание.

— Зря стараетесь. Даже если господин камергер оскоромился, я всё равно не позволю устроить на военном шлюпе вертеп!

— Да бросьте вы, Иван Федорович, — дружелюбно оскалился я. — Согласитесь, раз официальный глава миссии сам проводит время с туземками, у него нет никакого права читать нам нотации. И, если сейчас офицеры и матросы последуют его примеру, этот чистоплюй не сможет написать на вас донос в Адмиралтейство. Он же не враг себе — строчить бумагу в Петербург, где он сам будет выставлен главным клиентом этого плавучего борделя! Я только что вырвал у нашей придворной змеи ядовитые зубы. Пользуйтесь!

Гревшие неподалеку уши офицеры тут же меня поддержали. Суровый Ратманов до ушей оскалился и с силой хлопнул меня по плечу.

— Ай да граф! — громогласно восхитился старпом. — Вот это ум, вот это удаль! Иван Федорович, ну действительно, давайте пустим их на борт! Пожалейте команду, люди полгода баб не видели, матросы вон разве что на пушечные стволы не бросаются!

Головачев и Ромберг тут же поддержали его, наседая на командира со всех сторон:

— Иван Федорович, разрешите! Риска никакого больше нет! Николай Петрович теперь с нами, так сказать, в одной лодке!

Крузенштерн переводил взгляд с одного взбудораженного офицера на другого. Последний бастион его обороны трещал по швам, но капитан (по слухам, образцовый семьянин) все еще не сдавался:

— Хорошо, допустим! — нервно огрызнулся он. — Донос он не напишет. А если эти девки больны? Вы подумали об этом⁈ Да, европейские корабли заходят сюда редко, но если экипаж подхватит здесь французскую болезнь, многие до Японии просто не доплывут! Вы представляете, каково это, лечить на корабле венерины болезни? Половина команды сгниет в тропиках! Кто за это отвечать будет? Вы, граф?

Но меня уже ничего не могло сбить с пути навстречу сексуальным радостям.

— Иван Федорович, а на кой-черт у нас на борту обретается доктор Эспенберг? — невозмутимо поинтересовался я. — Наш славный немецкий лекарь пухнет от безделья и только переводит казенный спирт. Ни одного случая цинги на борту! Пусть отрабатывает прямо сейчас!

— Что вы имеете в виду, сударь?

— То самое, капитан! Устроим санитарный кордон прямо на баке. Скинем сетку, пустим девок по одной. Пусть Эспенберг лично проводит экспресс-осмотр каждой нимфы. Проверит, так сказать, корпус и обшивку на предмет скрытых дефектов. Чистых — на корабль, подозрительных — обратно в море!

Офицеры встретили идею одобрительным гулом.

— Ей-богу, дело говорит граф! — хлопнул себя по бедрам Ратманов. — Организуем адмиралтейскую приемку прямо у бушприта!

Крузенштерн посмотрел на галдящих офицеров, потом перевел взгляд на бак, где матросы с волнением следили за ходом переговоров. Поняв, что все его возражения — и политические, и медицинские — разбиты в пух и прах, капитан обреченно вздохнул и махнул рукой:

— Ладно… Черт с вами. Прогресс науки так прогресс науки… Скидывайте сетку с носа! Но чтоб Эспенберг лично, слышите, лично каждую осмотрел! Если пропустит хоть одну болезную — в карцер пойдет!

— Есть скинуть сетку! Есть доктора в карцер! — рявкнул счастливый Ратманов, да так, что заложило уши.

Офицеры с ликующим видом обернулись к матросам, и над палубой «Надежды» пронесся восторженный рев команды.

По долгожданному приказу капитана с носа корабля наконец сбросили штормовую сетку. И тут началось нечто невообразимое. Голые, лоснящиеся от кокосового масла туземки, словно заправские пираты, пошли на штурм «Надежды». Они резво карабкались по ячейкам сетки, ловко перебирали руками толстые якорные канаты и взлетали на борт одна за другой. На палубе их уже ждала взбудораженная до предела команда.

Прямо у бушприта мы развернули санитарный кордон. Бедный доктор Эспенберг, от смущения красный, как вареный рак, с немецкой педантичностью проводил экспресс-осмотр каждой прибывающей девицы. Прямо на месте, под палящим тропическим солнцем, бесцеремонно крутил их так и этак, осматривая шоколадную «обшивку» на предмет скрытых дефектов французского или английского происхождения.

Дикарки были не против, непринужденно сдвигая вбок траву на своих юбочках (ну, те, у кого они были). Матросы, вконец эротизированные от такого зрелища, выли от нетерпения, подпрыгивали на месте и поторапливали эскулапа:

— Да ладно тебе, лекарь, не корову на ярмарке выбираешь!

— Здоровая девка, вишь, как зубы скалит! Пропускай давай, немецкая твоя душа, сил уже никаких нету!

Прошедших «таможню» девиц команда была готова немедленно растаскивать по углам, но тут возникла заминка. Туземки же не собирались раздавать свои ласки за «спасибо»! Во избежание всяких недоразумений я сразу сообщил и офицерам и матросам:

— Ребята, всем иметь в виду: за красивые глаза тут не обслуживают. Дамочкам нужно дать что-то железное. Один раз — один гвоздь.

Тут, разумеется, выяснилось, что ни у матросов, ни у офицеров в карманах штанов отродясь не водилось никакого железа. Не такелаж же резать и не пушечные анкера откручивать! Короче, тропический рай оказался под угрозой срыва из-за прискорбного дефицита платежных средств. В глазах матросов заплескалась черная тоска. Кто-то потихоньку спускался в трюм, с явным желанием что-то там стибрить.

Осознав беду, (что было непросто, учитывая, что кровь уже отлила от мозга к совсем другому органу), я решил красиво, одним жестом растоптать проблему.

Щелкнув пальцами, я зычно скомандовав денщику:

— Ефимка! А ну дуй в трюм и раскупорь тот бочонок с отличными тяжелыми гвоздями, что мы прихватили еще в Англии! Тащи его на бак! Скажи Архипычу, пусть поможет!

Появление пузатого бочонка, доверху набитого вожделенной местной валютой, вызвало среди матросов такой восторг, будто я им притащил сундук с золотом с затопленных испанских галеонов. Я щедрой рукой зачерпывал железки и раздавал их парням направо и налево, окончательно спасая этот праздник плоти.

Разумеется, как главный инвестор и спонсор этой грандиозной вечеринки, сам я скромничать тоже не собирался. И без зазрения совести отобрал себе самый что ни на есть премиальный топ — трех роскошных, ладных красавиц с буйными цветами в волосах.

— Слышь, Архипыч, вон ту заверни, и еще ту, длинноногую, и вот эту, с татуировкой на бедре! — скомандовал я, отсыпая девкам по увесистому гвоздю.

Захар Архипыч, услыша этакое от молодого графа, лишь горестно всплеснул руками. На его старом, сморщенном лице отразилась вся скорбь этого мира.