Полная версия книги - "Фартовый (СИ) - Шимохин Дмитрий"

— А вот здесь у нас рекреация… — разливался соловьем директор, указывая рукой вперед. — Светлые коридоры, чистота, порядок…

Рядом с ним шел представительный мужчина в дорогой шубе нараспашку, с окладистой бородой и золотой цепью на жилете. Настоящий купец.

Они остановились как вкопанные. Картина маслом: три подозрительных типа в грязной одежде стоят у окна, а из форточки торчит задница беспризорника в лохмотьях, и его же голова, перевернутая вверх тормашками, радостно лыбится, глядя на гостей.

— … порядок, — закончил фразу Феофилактович, и голос его дал петуха.

Глава 16

Глава 16

Владимир Феофилактович застыл с открытым ртом, не зная, куда деть глаза: то ли на купца смотреть, то ли на нас. Рядом с директором стоял гость. И не просто гость — а само воплощение купеческой основательности. Человек был необъятен, почти кругл, но при этом странно благообразен. На нем был отличный сюртук из дорогого сукна — длиннополый, двубортный, доходящий до колен, как и полагается для визитов в приличные места. Из-под распахнутого добротного сюртука виднелись крахмальная манишка и жилет, поперек которого, сверкая в луче света, тянулась массивная золотая цепь. Звенья у нее были толщиной с мизинец — верный знак, что человек этот весит в обществе немало.

Лицо у купца было круглое, румяное, словно свежеиспеченный каравай, обрамленное длинными волосами, расчесанными на прямой пробор и завитыми на концах, как у доброго молодца с лубочной картинки. В руке он сжимал трость с набалдашником, а в другой держал котелок. Я сразу понял: это один из списочных. Тот самый редкий зверь — благотворитель, который не поленился оторвать зад от дивана и приехал посмотреть, кому он деньги жертвовать собирается.

— Что происходит, милостивый государь? — дрожащим голосом спросил Феофилактович, глядя на меня с мольбой: придумай что-нибудь!

Яська в форточке замер, боясь дышать. Кот и Упырь напряглись. Я же сделал шаг вперед, отряхнул ладони и изобразил самую добродушную и хозяйственную улыбку, на какую был способен.

— Так мы это… шпингалеты проверяем, ваше благородие! И щели смотрим. Зима на носу, дует с окон страшно. Вот, перед холодами ревизию проводим, где замазать надо, где паклю подоткнуть. А паренек… — я кивнул на Яську, который наконец догадался втянуть голову и свалиться внутрь, на подоконник, — маленький, юркий, вот и лазает, проверяет, где мы не достанем. Все для блага казенного имущества, господин воспитатель!

Феофилактович сделал страшные глаза, давая понять, что мы портим всю благостную картинку богоугодного заведения. Но быстро поклонился гостю.

— Пройдемте дальше, Федор Пантелеич! Здесь у нас работы… сквозняки… Не будем мешать!

Купец благодушно хмыкнул, оглядев нашу живописную компанию, но ничего не сказал. Рядом с ним, шурша юбками, стояла его супруга.

Дама была под стать мужу — полноватая, статная, с простым, но сытым курносым лицом и русыми волосами, убранными под шляпку. Одета она была богато, по-купечески, с тем особым шиком, от которого у столичных аристократок сводило скулы. На ней была надета ротонда — длинная накидка без рукавов, поверх платья густо-фиолетового цвета. Ткань — плотный, стоячий шелк — при каждом ее движении издавала громкий шелест — шух-шух… Поверх всего этого великолепия была наброшена ярко-зеленая шаль с огромными красными розами, сколотая у подбородка брошью размером с блюдце. Пахло от нее густо и сладко — смесью розового масла, ладана и нафталина, которым пересыпают меха.

Как только процессия двинулась дальше по коридору, я повернулся к своим.

— Так, братва. Срочно исчезнуть.

— На чердак? — уточнил Упырь.

— Нет. Идите вон туда, к Варе в учебный класс. Скажите, я прислал. Пусть мерку с вас снимет.

— Какую еще мерку? — удивился Кот.

— На одежду зимнюю. Не всю же жизнь вам в обносках ходить. Только скажите, чтоб не в классе снимала, а в подсобку какую вас отвела. И сидите там тихо, как мыши. А то видите — господа ходят, культурой интересуются.

Парни, обрадованные перспективой получить нормальные шмотки, утащили Яську в сторону класса. Я же, отряхнув куртку, решил увязаться за гостями. Надо было разведать, что это за птица такая, Федор Пантелеич, и чем его можно пощипать.

Владимир Феофилактович тем временем провел гостей через мужское отделение.

— А здесь у нас спальни… Чистое белье, проветривание… — бормотал он.

Гости шли чинно. Купец постукивал тростью, купчиха плыла, шурша шелками. Они не морщили носы. Наоборот, смотрели с интересом, по-хозяйски. В конце коридора нас встретила Анна Петровна — главная надзирательница девичьего отделения.

— Анна Петровна! — засуетился директор. — У нас гости! Соберите воспитанниц!

Надзирательница свистнула, и девчонки в серых платьицах выстроились в ряд, делая книксены. Купчиха расплылась в улыбке, глядя на детей.

— Ишь ты, Федя, глянь, какие справные, — шепнула она мужу, поправляя шаль. — И не худые вовсе, щечки-то розовые.

— Порядок, порядок, — басил в ответ купец. — Видно, что не воруют тут, а то писали в этих газетенках…

Я, держась чуть поодаль, вежливо кашлянул и, выбрав момент, обратился к гостю:

— Прошу прощения, ваше степенство… Вижу, вы хозяйственным глазом смотрите. Редкость нынче.

Купец обернулся, с интересом глядя на меня. Владимир Феофилактович напрягся и, кажется, даже побелел.

— А то ж, — прогудел Федор Пантелеич. — Я, брат, порядок люблю. Сам с низов начинал, знаю, почем фунт лиха. А вы чем тут занимаетесь, молодой человек? Вроде не воспитанник уже?

— Помощник я, — уклончиво ответил я. — По хозяйственной части. Стараемся вот концы с концами свести. А вы, дозвольте спросить, по какой части коммерцию ведете?

— Прянишников я, — с достоинством ответил купец, поглаживая бороду. — Булки печем. Баранки, калачи. Слыхал небось?

Я чуть не присвистнул. Прянишников! Да кто ж не слыхал. Его булочные на каждом углу — от Невского до Охты. Вывески с золотым кренделем. В голове мгновенно созрел план.

— Как не слыхать, Федор Пантелеич! Лучшая сдоба в городе. Только вот нашим сиротам такое не по карману.

Сделав паузу, я заглянул ему прямо в глаза.

— А может… по-соседски, так сказать… Вы бы нас снабжали? Не свежаком, конечно. Бывает же у вас — остается или не пропеклось там маленько, подгорело чуток? Для продажи негоже, а нам — за счастье. Все ж хлеб.

Владимир Феофилактович за спиной купца, казалось, грохнется в обморок. Он даже за стену схватился.

Прянишников задумался, шевеля густыми бровями.

— Лом, говоришь? Горелое? — ОН глянул на жену. — А что, Дарья? Дело богоугодное. А тут — дети.

— И то верно, Феденька, — закивала купчиха, и ее шляпка с перьями затряслась. — Грех хлеб выбрасывать. Пусть присылают человека с мешком по утрам к черному ходу на Садовой. Скажу приказчику.

— Вот спасибо! — искренне обрадовался я. — Век помнить будем!

Дальше экскурсия пошла веселее. На кухне, где Даша ворочала чугунки, гостям тоже понравилось. Пахло щами, а не гнилью.

— Дети довольные, — резюмировала купчиха, обмахиваясь кружевным платочком. — Сытые. Даст Бог, в люди выйдут.

Пока Владимир Феофилактович, расшаркиваясь, повел чету Прянишниковых дальше осматривать классы и умиляться на вышивающих крестиком сироток, я улизнул к Варе.

Она, с сантиметровой лентой на шее, командовала моими ребятами.

Яську водрузили на высокий табурет. Он стоял там, дрожа всем телом, как осиновый лист.

— Руки подними, — строго сказала Варя, подходя с лентой. Паренек несмело поднял свои тощие грабки, похожие на веточки. Варя накинула ленту ему на шею, чтобы измерить обхват, и тут Яська вдруг побелел и с визгом: «Не дуси!» — сиганул с табурета прямо под стол.

Девчонки-швеи покатились со смеху. Кот тоже загоготал:

— Ты чего, чучело? Это ж метр, а не удавка!

Яська сверкал глазами из-под скатерти: