Полная версия книги - "Фартовый (СИ) - Шимохин Дмитрий"

— Это софистика! — возмутился он.

— Это жизнь. Давайте так: мы заселяемся тихо. Никакого официального разрешения вы нам не даете. Мы просто… там живем. Сделаем вид, что вы нас не замечаете. Как голубей.

— Арсений!

— Послушайте, — перебил я его, наваливаясь грудью на стол. — Мы никого не побеспокоим. Ходить через приют не будем. Ход заколотим. Лазить будем через черный, что в переулок, петли смажем. С улицы — сразу на крышу. С вашими воспитанниками пересекаться не станем. У вас — своя жизнь, у нас — своя. Тише воды ниже травы.

Феофилактович снял пенсне и начал протирать его платком. Руки у него дрожали.

— Это авантюра… Если узнают…

— Не узнают, если сами не скажете. А нам, Владимир Феофилактович, деваться некуда. Не звери же мы, чтоб на морозе подыхать. Вы же добрый человек, христианин. Не выгоните же вы нас в снег?

Я давил. Ставил перед фактом. Он понимал, что силой меня не выгнать — городовых он звать не станет.

— Ох, Арсений… — простонал он, надевая пенсне обратно. — Вгонишь ты меня в гроб. Ладно… Если вход отдельный… И чтоб тихо! Никакого шума, пьянок, драк!

— Могила, — кивнул я. — Слово даю.

Первый раунд был за мной. Теперь нужно было закрепить успех и подсластить пилюлю.

— И вот еще что, Владимир Феофилактович. Я ж понимаю, что вам проблему создал. Но я и решение принес. — И кивнул на горы бумаг. — Вижу, зашиваетесь вы. Тяжело одному хозяйство тянуть?

Директор горестно махнул рукой.

— Не то слово. А еще за детьми следить, учебный процесс… Ипатыч в этом деле не помощник.

— Во-от, — протянул я. — А у меня есть человек. Золотой. Студент. Константином звать. Умница, интеллигент, из хорошей семьи. Почти закончил институт, но… — я сделал неопределенный жест рукой, — обстоятельства. Выгнали. Восстанавливаться пытается.

Феофилактович насторожился.

— Выгнали? За что? Политический?

— Да какой там политический, — отмахнулся я. — Так, молодо-зелено, за правду пострадал. Но парень честный, грамотный. Ему сейчас тоже угол нужен и стол, чтоб заниматься. Так вот, — я подался вперед, — возьмите его к себе, Владимир Феофилактович! Помощником. С детьми поможет — грамоте учить, арифметике, истории. Он же педагог прирожденный, спокойный, вежливый. Прям как вы.

Владимир Феофилактович задумался. Видно было, что предложение заманчивое. Помощник ему был нужен как воздух.

— Студент, говоришь… Незаконченный… И тоже без жилья? Арсений, ты меня без ножа режешь. Опять какой-то сомнительный элемент. После твоих… — он кивнул на потолок, намекая на моих парней, — мне еще одного вольнодумца не хватало. Опять же, что у него будет с жалованием?

— Владимир Феофилактович, — сказал я с укоризной. — Я вас хоть раз подвел? Врал вам?

Он замялся.

— Ну… в целом нет. Деньги ты приносил, продукты доставал…

— Вот. И сейчас правду говорю. Костя — клад. Если не возьмете — жалеть будете. Пропадет парень на улице, сопьется или сгинет. А так — и вам польза огромная, и доброе дело сделаете. Спасете душу интеллигентную. А с жалованием — решим. Он уроки за проживание давать будет. Ну а за помощь вам — накинем по самому минимуму. Деньги найду.

Я встал, давая понять, что разговор окончен.

— Он завтра придет. Вы просто посмотрите на него, поговорите. Не понравится — гоните в шею. А понравится — будет у вас правая рука.

Феофилактович посмотрел на меня. Вздохнул так, что бумажки на столе шевельнулись.

— Господи, да за что мне это… Ладно. Пусть приходит. Погляжу я на твоего студента. Но ничего не обещаю!

— Конечно, — улыбнулся я. — Только посмотреть. Владимир Феофилактович. Еще один вопрос есть. Бумажный. — Помнится, мы с вами уговор имели. Насчет списка благотворителей. Вы сделали?

Директор тяжело вздохнул и полез в ящик стола.

— Сделал, Арсений. Сделал… Только толку-то?

Он вытащил папку, развязал тесемки и протянул мне несколько листов плотной бумаги, исписанных с двух сторон его аккуратным, каллиграфическим почерком с завитушками.

— Вот. Список. Я, как ты и просил, отобрал самых… состоятельных и известных.

Я взял список, пробежался глазами. Работа была проделана серьезная. Феофилактович знал город и его тузов.

Первыми шли представители высшего света и чиновничества:

Его Высочество Принц Александр Петрович Ольденбургский — попечитель, известный своей благотворительностью.

Графиня Софья Владимировна Панина.

Действительный статский советник Победоносцев.

и др.

Дальше шел купеческий и промышленный цвет Петербурга:

Григорий Григорьевич Елисеев — глава Торгового товарищества Братья Елисеевы.

Николай Николаевич Брусницын — кожевенный король.

Варгунины — бумажные фабриканты.

Сан-Галли Франц Карлович — чугунолитейный магнат.

Нобели — нефть и механика.

и др.

Ну и в конце разные общества: Императорское Человеколюбивое общество, Общество попечения о бедных и больных детях.

— Солидный список, — хмыкнул я, щелкнув ногтем по бумаге. — Золотое дно. Если хоть десятую часть растрясти — приют жировать будет. Кажется, вы и сами отправляли письма?

Феофилактович опустил голову, разглядывая свои стоптанные штиблеты. Плечи его поникли.

— Отправлял, Арсений. И не только отправлял. Я… ходил.

Он помолчал, собираясь с духом. Видно было, что воспоминания эти ему неприятны.

— К кому мог, к тем ходил лично. Пороги обивал. К Брусницыным ездил, на Васильевский. К Елисеевым в контору пробовал пробиться. Думал, личный визит, так сказать, уважение окажу, расскажу о нуждах наших сиротских…

— И как? — спросил я, хотя ответ уже читал на его лице.

— Как… — горько усмехнулся он, не поднимая глаз. — Дальше передней не пустили. У Брусницына приказчик вышел, глянул на меня как на вошь. Барин занят, — говорит, — не подает. У Варгуниных швейцар просто дверь перед носом захлопнул. Сказал, ходят тут всякие, грязь носят.

Голос его дрогнул.

— Я ведь, Арсений, служащий, хоть и в отставке. Учитель. А стоял там, в приемной, как мальчишка-посыльный, шапку в руках мял. Унизительно это.

Он махнул рукой.

— А некоторые… Некоторые даже приезжали. Из тех, что помельче, да купчихи, которые грехи замолить хотят.

— Приезжали? Сюда? — удивился я. — И что?

Он начал загибать дрожащие пальцы.

— Первым пожаловал купец Лапшичников с супругой. Люди солидные, в соболях. Прошлись они по коридорам, заглянули в трапезную. Сам Лапшичников вроде бы даже довольно крякнул, увидев чистые миски и то, как мелюзга кашу уплетает. Хозяйственный мужик.

Директор горестно вздохнул.

— Но вот супруга его, Дарья Тимофеевна… Страшная женщина, Арсений. Она увидела в нашем доме не спасение детей, а вертеп разбойничий. Устроила форменную истерику посреди коридора. Видите ли, девки у нас простоволосые шныряют, платки не носят! С парнями на кухне зубоскалят! Разврат! Кричала так, что штукатурка сыпалась: «Непременно из этого грех и содом выйдет! Гнездо порока!»

Я невольно хмыкнул. Разврат у них выйдет. Иди ты к лешему, старая калоша. Дети наконец-то жрут досыта, а у этой мегеры в голове одни скоромные мысли. У кого что болит, как говорится.

— А как узнала Дарья Тимофеевна, что литургии у нас месяц не было и батюшка дорогу к нам забыл, так и вовсе руками всплеснула, — продолжал жаловаться учитель. — Посмотрела на меня так, Арсений, будто я сам Антихрист и копыта в сапогах прячу. Ушли, хлопнув дверью. Даже прощайте не сказали. И ни копейки, разумеется, не оставили.

— Бог подаст, — резюмировал я цинично. — Ладно, забудьте.

— От Мальцева приказчик приезжал. Человек сухой, деловой, глаза колючие — сразу видно, деньги считать умеет. Сироты его, по правде сказать, не интересовали вовсе. Он даже в спальни не заглянул. Зато долго терся в нашей швейной.

— В мастерской? — уточнил я.

— Именно. Смотрел, как Варя девчонок за машинками муштрует, как они строчку ведут. Одобрил. Сказал, что дело поставлено не по-сиротски, а с умом, по-фабричному. Обещал, что все доложит господину Мальцеву. Но уж как там обернется — будет толк или нет, — пока неизвестно. Может, заказ какой дадут…