Полная версия книги - "Украина (СИ) - Соболев Николай "Д. Н. Замполит""

Он и Голик после отбытия экспедиции явились для доклада о весьма ограниченных успехах — ну не хватало на все рук и людей, но злее всего оказалась новость из Крыма. Маруся Никифорова, после множества подвигов, включая раскулачивание дамских магазинов в Харькове, решила посвятить себя подпольной работе и организации партизанского движения в Крыму. Она успела создать несколько ячеек, но затем ее выследила контрразведка.

— В тюрьме? Побег организовать можно?

— Поздно, Нестор, — уперся взглядом в стол Голик. — Там новый командующий, по его приказу не разбираясь повесили около пятидесяти арестованных.

— Кто?

— Генерал Слащев.

А эта новость еще злее. Все, что я знал о «генерале Яше», говорило, что это очень опасный противник и что просто так он сидеть в Крыму не будет. Вдовиченко отправил срочное предупреждение Нижняковскому, мы начали сгребать откуда только можно резервы, но опоздали.

Последнее сообщение пришло от Юрко с Перекопа: «Чонгарская позиция прорвана. Веду бой у Перекопа. Если не удержу, буду отступать к Днепру». Даже не глядя на карту, понятно, что положение у Нижняковского аховое — прижмут к Днепру и привет, на другом берегу в Херсоне сидят французы и греки, дальше отступать некуда.

Основной удар Слащев и его «Крымская армия» наносили на Мелитополь, это нас и спасло — в городе хватало тыловых частей корпуса Каретника. Всех, способных носить оружие, поставили в строй, всех, способных держать лопату, выгнали на рытье окопов. Заодно обновили нашу прошлогоднюю «линию обороны» у Федоровки.

Слащев добрался до города за три дня, уперся в оборону и предпринял, прямо как немцы в 1914-м, «бег к морю», только выбрав вместо моря Днепр. Но там стоял Александровск, вот между ним и Мелитополем фронт стабилизировался, если это можно так назвать. Однако, ждать от Слащева, что он будет топтаться на месте и не выкинет еще какую гадость, не приходилось.

— Мы снимаем все, что возможно, с севера и гоним в Таврию, — Белаш от последних событий осунулся, под глазами залегли мешки.

— А большевики не воспользуются? — засомневался Вдовиченко. — Они давно на Харьков зубы точат.

— Выбора нет. Если Слащева не удержим, не до Харькова будет.

Осталось придумать, как отбить Слащева хотя бы обратно в Крым. Долбить в лоб невозможно, обойти справа мешал Днепр, слева — Азовское море. По всему получалось, что нам светит позиционный фронт в сто километров.

Февраль 1919, Таврия

Никитинский перевоз у Никополя давно не видел такой движухи: между берегами, расталкивая редкие льдины, сновали разноообразные кораблики и лоханки, переправляя «Ударную группу батьки Махно». Там, на левом берегу, у Водяного, только что закончился бой — первая волна десанта захватила врасплох спавший предрассветным сном заслон слащевцев. Конные сотни, переправленные первыми, рванули вперед, перехватывая вести о нашей авантюре.

Ничего другого мы, как ни ломали головы, не придумали — надо в обход. А если Днепр мешает, то он же нам поможет. Ниже Александрова лед так и не встал, мы собрали все тачанки, подводы и кавалерию Екатеринославского корпуса, довезли по железке до Никополя, куда подошла флотилия Полонского.

Перед нами лежали сто километров ровной степи, которые требовалось проскочить одним махом и перерезать единственную коммуникацию «Крымской армии», железную дорогу от Чонгара. И вот теперь начинался бег наперегонки со временем — Слащев, чтобы избегнуть позиционного тупика, бросил в бой под Мелитополем все свои десять танков, привезенных в Севастополь союзниками. Только мы успели перекинуть в Мелитополь Щуся и его штрафной полк, как раз поимевший в Донбассе опыт борьбы с бронекоробками.

Замерзшая речка Великая Белозерка — так себе прикрытие от возможных ударов во фланг, но одноименное село мы взяли походя. Большинство белых предпочло попросту сдаться в плен — в Белозерке стояли две тыловые команды, негодные к серьезному бою, да к тому же из мобилизованных.

Теперь перед нами лежало восемьдесят верст голой степи.

— Хлопцы! Судьба наших товарищей зависит от нашей скорости! К вечеру мы должны быть в Акимовке! Смерть контре! — закончил я краткий митинг после переправы, когда тачанки, повозки обоза и кавалерийские эскадроны выстроились перед началом марша.

Штаб очень сильно сомневался в возможности рейда, в основном, из-за слабых подготовки и стойкости екатеринославских частей, и согласился только когда я вызвался командовать парадом. «Батька с нами!» дейстововало на людей лучше, чем пара бронепоездов, да еще слухи, что распускал Лютый о моем чаклунстве — энтузиазм возрос до небывалых высот.

Горны пропели «Не прозевайте трубный звук сигнала» и сразу же «Ребята, слава впереди, душа кипит в восторге!» — команду на марш.

Тронулись!

Загрохотали копыта, вздрогнула степь под колесами тачанок.

Впереди — никого, ровное и голое пространство, земля, заледеневшая до каменной твердости.

Простор!

Мчались по бокам эскадроны охранения, мчался впереди авангард, мчались широким фронтом тачанки. Злой холодный ветер бил навстречу, вышибал слезу, хлопцы кутались в башлыки, пригибались к гривам, отворачивались, пытаясь спрятать лицо хоть на несколько мгновений.

Когда кони переходили с рыси на шаг, останавливался авангард, пропускал мимо себя всю группу и, отдохнув накоротке, становился арьергардом. А на его место заступал следующий эскадрон.

Через четыре часа, под Веселой, попался разъезд слащевцев, ему наперехват помчалась сотня — догнать, не дать уйти!

— Сидор, я встану, придержи меня!

Лютый обхватил мои ноги, а я выдернул бинокль и, сколько позволяла тряска, всматривался вперед — точно, Веселое! Вон торчит труба кирпичного завода, чуть поодаль вторая.

— Раздайся!

Тачанки и конники начали маневр, охватывая село широкими крыльями. Через полчаса, разогнав тыловиков, мы помчались дальше под разбойничий посвист.

— Давааааай! — орал я от переполнявших меня чувств.

— В дым, в жестянку, в бога! — орали на соседних тачанках.

— Гайда! — орал Лютый.

К вечеру, когда уже начало темнеть, мы охватили Акимовку.

Заставы на южной стороне приняли нас за своих, и конная масса ворвалась в поселок, раскручивая над головами шашки. Следом по улицам мчались тачанки, лихо разворачиваясь на перекрестках и поливая улицы впереди дробными очередями.

Примерно треть мы взяли с налету, захватив пару сотен пленных. Дальше пошло трудней: Акимовка — последняя станция перед Мелитополем и здесь находился штаб Слащева и некоторые резервы. Нарастало сопротивление, к тому же, что греха таить, бывшие гайдамаки, которых хватало в Екатеринославском корпусе, сильно отвлекались на потрошение складов.

Вот не находись Слащев в таком же положении, то есть не зацепись он за окраины Мелитополя, еще неизвестно, чем бы все закончилось. А так белые попали в положение охотника, который поймал медведя, да тот его не пускает. Слащев бросил на Мелитополь все силы, в десяти километрах на северо-восток бухали орудия, там же перед полками фигурял сам генерал Яша.

Трижды закипала на улицах Акимовки конная схватка, трижды мы отбивали кубанские сотни, наша пехота, приехавшая с нами на телегах, закреплялась в зданиях и обкладывалась снятыми с тачанок пулеметами. Даже если мы больше ничего не сделаем, наступление белых сорвано — единственная дорога перерезана, навезенные запасы снарядов и патронов частично захвачены или уничтожены.

Очень нам вязали руки пленные — их приходилось строить в колонны и сгонять на околицы, выделяя для этого конвоиров из наших не слишком великих сил. Видок у них был так себе, совсем не орлы из «цветных дивизий», с которыми Марченко и Каретник резались в Донбассе. Вглядевшись повнимательней, я выдернул пятерых и быстро расспросил — мобилизованные в Крыму и прямо здесь, в последние дни!

— Батьку, дай гвынтивку! — взмолился один.

— Нахрена?

— Кадетов быты! Я з Новоспасивкы, Белаш мене знае!