Полная версия книги - "Командир Бомбардировщика (СИ) - Отвагин Яр"

Потом наступает ожидание, и оно оказывается тяжелее работы.

Работать нечего. Плешаков делает что-то своё, мелкое, у разложенного, Руденко перекладывает и проверяет, Тимка с Федей укрывают и открывают по слову, и всё это идёт на четверть той скорости, что была вчера.

Мне остаётся сидеть.

Солнце идёт по кругу, тень от крыла ползёт по земле и уходит, и я слежу за её краем, потому что больше следить не за чем. Край этот двигается так, что глазом не поймать: смотришь на него, и он стоит, отвернёшься на минуту, и он уже на ладонь дальше.

Под спиной сбивается свёрнутое, и я его поправляю, и через десять минут оно сбивается опять.

Жара к этому часу становится густой. Воздух над стоянкой дрожит, и от нагретого металла тянет вверх, и запах горячего масла усиливается и стоит на месте. Дышу я эту жару горлом, как в бане, и она входит внутрь и садится в груди, и выдох получается такой же горячий. Рубаха на спине мокрая и остывать не собирается.

Прилетают слепни. Один садится мне на запястье, и я его сгоняю, и он возвращается, и так три раза, и на четвёртый я его убиваю и вытираю ладонь о шинель.

По дороге ходят люди, и их сегодня много, и идут они не к нам.

Где-то на острове сегодня утром сели чужие машины на поле, которое неделю доводили до ума. Я этого не видел и не увижу. Мне про это никто не докладывал, и знать мне про это не положено.

Федя один тянет угол брезента, который вчера тянули вдвоём.

И ещё одно сегодня со мной сидит, и я его не гоню.

Тех, кто не вернулся с той ночи, ищут. Второй день ищут, и никто мне ничего нового не сказал, и я не спрашиваю, потому что спрашивать некого и не о чем. Пока ищут, они числятся не вернувшимися, и это всё, что про них сегодня есть на этом свете.

Ни чужое поле, ни наш лист, ни моя нога к ним отношения не имеют. Держу это отдельно.

К вечеру ветер меняется и начинает тянуть с моря, делается прохладнее. Пот на спине высыхает сразу, и от этого пробирает озноб, и я подтягиваю плечи. Федя приносит мне шинель и накрывает ноги, не спрашивая.

— Долго его нет, — говорит он.

— Долго.

— Это плохо или хорошо?

— Это никак, Федя. Это значит, что он там стоит и ждёт своей очереди.

Он садится рядом на корточки и трогает пальцем засохшее пятно на своей штанине, ковыряет его ногтем и бросает.

— Командир, а если у них есть?

— Тогда будем знать, что у них в бумагах есть.

— А не в бумагах?

— А не в бумагах узнаем, когда кто-то из этих двоих её в руки возьмёт, — говорю я и киваю в сторону Руденко и Плешакова.

Федя думает. Он смотрит на укрытый мотор, потом на пустое место у крыла, и с него уже взгляда не отрывает.

— Долго это всё, — говорит он наконец. — У меня отец так лошадь выхаживал зимой. Каждый день ходил, каждый день одно и то же делал, и не видно было ничего, и мать говорила — брось. А она весной встала.

— Долго.

— Я не жалуюсь. Я к тому, что видно потом, а не пока ходишь.

— Я знаю, что не жалуешься.

Он сидит рядом ещё немного, потом поднимается, разминает колени и идёт поправлять то, что и так лежит правильно.

Я слежу за дорогой, не поворачивая головы, чтобы не показывать, что слежу.

Литвинов возвращается, когда солнце опять пошло на низкое.

Он идёт по дороге прежним шагом, тетрадь под мышкой, лицо такое же, с каким уходил. Сапоги у него белые от пыли до половины голенища, и по этой пыли видно, сколько он сегодня отходил, но по лицу не видно ничего.

Он и в тот раз шёл так же, и в тот раз принёс «нет», и я себе запрещаю гадать по походке.

Он подходит.

Не ко мне. К Руденко, как положено, и Плешаков сам делает три шага навстречу и становится рядом, вытирая руки о тряпку и не доводя дело до конца.

Литвинов открывает тетрадь и находит нужную страницу, придерживая её пальцем от ветра.

— Ответили, — говорит он.

— На Кагуле нет, дальше пустили, дальше посмотрели, — говорит Руденко. — Ну.

— На базе одна такая группа числится, — говорит Литвинов. — Исправной её никто не назвал.

Глава 15

Руденко стоит над открытым ящиком с ключом на весу, и ключ не идёт на место.

«Числится».

Слово входит в меня и встаёт поперёк.

Я сижу на скамье, правая нога у меня на подставке, и от того, что я подался плечами вперёд, подставка уезжает, и в голени коротко тянет. Я подтягиваю её каблуком левой и ставлю ровно.

— Аркадий. Прочти ещё раз. Слово в слово, как записал.

Он поворачивает планшет к себе, прижимает лист сверху ладонью, чтобы ветром не подняло угол, и читает.

— На базе одна такая группа числится. Исправной её никто не назвал.

— Это они так сказали, или это ты так понял?

— Сказали. Я записал под голос, тут же, при дежурном.

«Хорошо».

У меня в груди толкается вперёд, и толкается сильно: два дня мы получали одно только «нет», а тут, наконец, стоит слово, за которым может лежать железо.

Я держу это в себе и не выпускаю на лицо.

Потому что в прежней жизни я такие карточки видел. Стоит на учёте, значит, есть. Приходишь, а на полке лежит бирка, а под биркой пусто, и кладовщик разводит руками и говорит, что списать забыли. И ты стоишь и понимаешь, что вчерашняя твоя радость была радостью по краске на бумаге.

— Семён Иваныч, — говорю я. — Возьми, посмотри.

Руденко опускает его в ящик, доводит до места и только потом идёт. Он берёт планшет двумя пальцами за край, не всей рукой, будто бумага может испачкаться от него.

Читает.

— Числится, — говорит он и отдаёт планшет назад. — Числится — значит стоит в книге. В книге стоит краска.

— Это я понимаю.

— Ты понимаешь, а я по этой краске мотор собирать буду, — он вытирает руки о тряпку, палец за пальцем, хотя руки у него сейчас сухие. — Мне до неё надо знать четыре вещи. Ни одной из четырёх тут нет.

«Секунду».

Вот оно. Вот за что я могу взяться прямо сейчас, сидя на этой скамье с задранной ногой.

— Назови четыре, — говорю я. — Медленно назови, Аркадий пишет.

Литвинов уже переворачивает лист чистой стороной вверх и слюнявит свой химический карандаш, и губа у него от вчерашнего до сих пор с фиолетовым краем.

— Есть ли она, — говорит Руденко. — Это раз. Не в книге есть, а на полке есть. Книгу пишет человек, полку никто не переписывает.

— Пишу.

— Вся ли она. Это два. Группа — это не один предмет. Скажут «есть группа», привезут короб, откроешь, а в коробе то, что было, а не то, что надо. И того, чего не хватает, они и сами не знают, потому что у них в книге строка одна.

Плешаков подходит от разобранного мотора.

Он идёт медленным шагом, вытирая ладони одна о другую, останавливается за спиной Литвинова и через его плечо, поверх планшета, находит глазами Руденко и там их и оставляет.

— Три — моё, — говорит он.

— Говори.

— Какая она, — Плешаков берёт паузу, и я слышу, как у него в этой паузе воздух проходит через нос. — Учёт не слышит. Учёт не мерит. Учёт стоит и повторяет, что ему записали в тридцать восьмом году. А я вчера у нашей полдня слушал и мерил и только к вечеру сказал, что она не идёт.

— Василий Фомич, — говорю я. — Ты можешь спросить у них про это бумагой?

— Могу, — он опускает руку с тряпкой. — Спрошу «исправна ли». Они ответят «исправна». Они не соврут, командир. У них в книге так и стоит.

«Вот где дыра».

Я это вижу так ясно, будто мне кто-то показал пальцем: между их правдой и моим мотором лежит человек, которого там нет. Их правда честная и бумажная, а мне нужна правда с рукой.

— Три, — говорит Литвинов, дописывая. — Четыре тогда моё.

— Твоё?

— Кто её отдаст? — он поднимает голову от планшета, и глаза у него сейчас не штурманские, а какие-то счётные, узкие. — Павел Сергеич, я весь сегодняшний день с этим листом отходил. Числится она за той базой. Числится за кем-то по своей ведомости. Даже если она есть, вся и годная, её надо кому-то с себя снять и на нас записать. Тот, кто ответил про учёт, этого сделать не может. Он — учёт.