Полная версия книги - "Командир Бомбардировщика (СИ) - Отвагин Яр"

— Девять минут до Сырве! — кричит Литвинов.

Стрелка температуры лежит на упоре.

Мотор стучит — уже отчётливо, в такт, каждый оборот. Правую плоскость затягивает белым, и дым идёт назад плотной струёй.

Стук — это шатун. Я знаю это так же точно, как своё имя. Вкладыш подплавился, зазор пошёл, и теперь железо бьёт по железу восемнадцать раз в секунду. Каждый удар откалывает ещё немного той самой стружки, которую Трофимов держал на ногте.

Восемь минут.

Я убираю обороты ещё. Стук становится реже, но не тише. Машина проседает быстрее, и я отдаю ей высоту, потому что высота сейчас — это единственное, что можно превратить в расстояние.

— Шестьсот, — говорит Литвинов. — Пятьсот пятьдесят.

Семь.

— Командир, — говорит Федя. — Из-под капота потекло. По плоскости идёт, чёрное.

Масло. Значит, скоро.

— Понял. Смотри, не появится ли искра.

— Как я её увижу?

— Увидишь.

Он замолкает. Я слышу в наушниках его дыхание — частое, но он не говорит ни слова лишнего. Тот самый Федя, который днём орал на техника из-за чехла.

На шестой минуте что-то внутри мотора коротко визжит — тонко и страшно, как живое — и в кабине сразу становится светлее.

Он горит.

— Огонь на правом! — орёт Федя.

Я перекрываю пожарный кран, даю сектор назад до упора, и мотор глохнет.

Правый винт ещё вращается по инерции и встречному потоку, но тяги больше нет. Левый мы выключили после зенитного попадания. Теперь оба мотора мертвы.

Тишина обрушивается такая, что я слышу собственное дыхание в маске.

Мы падаем.

Проверочный борт идёт вниз с двумя мёртвыми моторами, с пробитой правой плоскостью и полосой огня по ней, и я держу его на снижении так плоско, как только можно, выбирая между скоростью и высотой каждую секунду заново.

— Высота двести! — кричит Литвинов. — До Сырве четыре!

Четыре километра. На двухстах метрах и без мотора — это полторы минуты полёта.

Я не долечу.

Я вижу это по прибору, вижу подошвами, вижу тем куском себя, который за тридцать лет научился считать быстрее головы.

— Всем приготовиться, — говорю я. — Садимся на воду. Ноги в упор, головы вниз, руки в замок за шею. Федя, люк не открывать до касания. Тимка, последний квадрат!

— Передал!

Сто метров.

Внизу под нами вода — чёрная, невидимая, и я не знаю, идёт ли она гладко или на ней метровая волна, а от этого зависит, разломимся мы при касании или нет.

Садиться на воду ночью — это садиться вслепую на поверхность, которой ты не видишь. Приборы врут у самой воды. Глаз не находит, за что зацепиться. Всё, что у меня есть, — угол, скорость и тридцать лет посадок, ни одна из которых не была этой.

Восемьдесят.

— Литвинов, ты записал? — спрашиваю я зачем-то.

— Записал, командир.

— Что записал?

— Всё как было.

Хорошо. Пусть будет хоть одна честная тетрадь на этом море.

Шестьдесят.

Я убираю остатки скорости, поднимаю нос — не сильно, только чтобы машина коснулась хвостом раньше, чем всем остальным.

Пятьдесят.

Огонь по правой плоскости идёт назад длинным языком, и в его свете я на секунду вижу воду.

Она в барашках.

Значит, волна. Значит, при касании нас не погладит, а ударит, и всё будет решаться в одну секунду: пойдёт машина по воде плашмя или зароется носом и встанет на попа.

Тридцать.

Я успеваю подумать одну-единственную вещь, и она не про воду.

В прошлый раз, в горящем Ту, я вывел троих и остался. Сегодня я не остаюсь — сегодня я иду вместе со всеми, и это, оказывается, страшнее.

— Держитесь! — кричу я и тяну ручку на себя.

Следующий том тут: https://author.today/reader/642978/6151914