Полная версия книги - "Второй шанс для Лекаря. Том 8 (СИ) - Аржанов Алексей"

— Если оправдают, — сказал он.

Больше он ничего не прибавил, но и «нет» не сказал, и мне пока хватило этого.

Условия он объявил так же ровно, как говорил и всё прочее. Жить мне у себя на Кирочной, являться по первому зову, а из города не отлучаться, покуда Комитет не позволит.

В четверг Комитет соберётся снова и решит, какое мнение подать о моём деле государю.

— Во вторник меня ждут в Павловске, — сказал я. — Государыня желала видеть мою школу.

— Знаю. Её величество о вас уже спрашивала. — Макаров снова взялся за перо. — Поезжайте. С вами поедет пристав.

Четверг выпадал на восьмое августа, и я едва не рассмеялся вслух, хотя смеяться было нечему. Ровно два года назад, восьмого августа, я открыл глаза в съезжем доме, в чужом теле и в чужом веке, и вытащил меня оттуда барон Бутурлин. Выходило, что и к этой годовщине он поспел первым.

Вечером, когда солнце ушло за бастион, плац-майор Ерохин сам отпер мой каземат.

— На поруки, сударь, — объявил он и протянул мне зеркальце. — Ваше. Лекарское. В описи так и записано.

Лицо у него посветлело, и дышал он теперь носом.

— Голова как? — спросил я.

— Второй день соли в рот не беру, — сообщил он с такой гордостью, с какой иные докладывают о взятой крепости. — Жена говорит, щи пресные, хоть плачь. А голова, верно, не болит.

У двери каземата Евстигнеич перекрестил меня на прощание.

— Полковнику кланяйтесь, ваше благородие. Скажите, сорок первый кланяется.

На волю я выходил на своих ногах, только дело моё оставалось открытым, и закрыть его надо было к четвергу.

За воротами крепости меня ждали все.

Барон Бутурлин снова сидел на своей тумбе у моста и, завидев меня, вскочил так резво, что я испугался за его сердце. Обнял он меня по-полковому, с размаху, и от сюртука его пахнуло табаком и пылью, которой он наглотался у крепости.

— Сижу! — гремел он у самого моего виска. — Кричу! Расписался! Михайло, я за тебя расписался! Во какими буквами!

— Видел, Пётр Кузьмич. Сенатор сказал, что вы пишете громко.

Хохот барона раскатился на всю Петербургскую сторону, и часовой у будки, я заметил, отвернулся, пряча усмешку.

Настя стояла чуть поодаль, рядом с моим братом Андреем, и не подходила, пока отец не выпустил меня из рук. Потом подошла, взяла мою руку в обе свои и ничего не сказала. Пальцы у неё были холодные, хотя вечер стоял тёплый, и держала она меня крепче, чем позволяло приличие.

— Завтра Спас, Михайло Алексеевич, — сказала она тихо.

— Помню, Настасья Петровна.

Она кивнула, и губы у неё дрогнули.

— А другой-то поручитель кто, знаешь? — Барон снова ухватил меня за плечо. — Вышеславцев! Сам вызвался, никто его не просил! Вот благородная душа! А я на него за отменённое сватовство серчал, грешным делом. Надо будет поехать, поклониться.

У меня свело челюсть так, что заныли зубы.

Барон не знал, по чьему слову весной прошлого года ему подменили склянку с наперстянкой. Из домашних барона знал один я и берёг его от такого знания, потому что с его сердцем это известие могло стать последним. Сказать ему правду здесь, при часовом, значило уложить его на ту же тумбу, только уже навсегда.

— Ездить с поклонами вам сейчас нельзя, Пётр Кузьмич, — сказал я. — Ни к кому. Лекарь ваш велит сидеть дома.

— Опять сидеть! — возмутился барон, но сел, теперь уже на подножку собственной коляски.

Настя смотрела на меня, и по её глазам я понял, что челюсть мою она заметила. Расспрашивать при отце она не стала.

Чуть в стороне от коляски барона мне бросилась в глаза закрытая карета, чёрная, на хороших рессорах, и герба на её дверце не было. Лакей в серой ливрее подошёл и поклонился мне.

— Его превосходительство Лев Никанорович просит вас на два слова.

Вышеславцев.

— Поди, поди! — обрадовался барон со своей подножки. — Поблагодари от меня!

К карете я шёл, и каждый шаг давался мне тяжелее прежнего. Дверца приоткрылась, и передо мной оказались тяжёлый подбородок и серое лицо Льва Никаноровича Вышеславцева. Сердце у него, как и весной, было худое, это я понял по губам, обмётанным синевой.

— Поздравляю вас с волей, господин Салтыков, — сказал он. Говорил он тихо и ровно, как человек, которому много лет не приходилось повышать голос.

— Чем я обязан вашему превосходительству?

— Покуда ничем. — Он помолчал. — Вы сказали нынче Макарову, что вся Россия у нас слышит лучше всякого Комитета. Вы правы.

Карета тронулась.

По спине у меня прошёл холод. Эти слова я сказал утром, в Комендантском доме, и слышали их двое: Макаров и его секретарь. Полдня не прошло, как их уже пересказали человеку на Сергиевской, и он давал мне понять, что слышит каждое моё слово.

Считает, что может меня контролировать. Пусть и дальше так думает.

— Протокол к обеду лежал в канцелярии министра, — сказал у меня за плечом Андрей.

Подошёл он неслышно, с папкой под мышкой. Старший брат мой служил в канцелярии министерства юстиции и знал, по каким столам ходит всякая бумага.

— Министр юстиции у нас председатель Комитета, — продолжал он. — А у Вышеславцева, видно, и там свои люди.

— Зачем он мне это показал?

— Затем, чтобы ты знал, чей ты теперь должник. — Андрей постучал пальцем по папке. — Слушай меня, Михайло. В четверг Комитет станет решать, какое мнение подать государю. Принесёшь туда одни слова, и решат «поступить иначе». А что это значит, ты знаешь.

— Знаю. Вышлют, и суда не будет.

— Вот. У тебя два дня.

Егорыч дождался, пока барон отвлечётся на Настю, и встал у меня за плечом, как вчера утром у больничного крыльца.

— Барин, — сказал он вполголоса. — Тулупа я довёл. До Сергиевской, до того самого дома. Вошёл он со двора, через чёрный ход. А через час из ворот выехал молодой барин, что весной к барышне свататься ездил. Весёлый выехал, шляпа на затылке. Кучеру крикнул к Засекиным гнать, на Большую Морскую. Я до вечера у ихних ворот простоял. К обеду карет двадцать съехалось.

— Молодец, Егорыч.

— Знаю, барин.

Засекины, стало быть, и на этот раз! Действительный статский советник Пётр Зиновьевич Засекин был обязан Вышеславцеву местом, это я знал ещё с весны. Весной же за его столом рассказали про мою встречу с купцом Тарусовым, а через три недели Тарусову подали вино с мышьяком. Рассказал тогда Аполлон Гаврилович Жадовский из Коллегии иностранных дел, сам того не желая. Выходило, что обеды у Засекиных служили Сергиевской слуховой трубкой.

А в доносе на меня стояло слово «госпиталь», и родом оно было прямиком из тильзитской комнаты. Кто в Петербурге рассказывает за обедами анекдоты про Тильзит? Догадка у меня была одна, и проверить её надо было нынче же.

— Плетнёв велел передать, что Лыткин чует ноги и рвётся встать, — сказала Настя, подойдя к нам. — Хочет ехать в Комитет, показать за вас. Хоть на щите, говорит.

— Скажите Плетнёву, пусть держит его на щите хоть силой. Показать за меня Лыткин ещё успеет.

Настя впервые за вечер улыбнулась.

— Егорыч, — сказал я. — Ступай на Кирочную и стереги мне двор. Мало ли кто ко мне нынче наведается.

До четверга мне надо было найти руку, которая вписала в письмо пятую строку, и доказать это Комитету.

К Жадовскому я поехал тем же вечером и записки вперёд не посылал.

Жадовский служил в Коллегии иностранных дел и знал обо всех всё. Весной, когда я сказал ему, чем кончился его анекдот про Тарусова, он переменился в лице и сказал, что желает знать, кто его так употребил. С тех пор мы с ним не виделись.

Принял он меня в том же кабинете, где книг было больше, чем мебели, в халате и с пером за ухом, и при виде меня всплеснул руками.

— Салтыков! — воскликнул он с наслаждением. — Прямо из крепости, и сразу ко мне! Прелестно! Садитесь, я вас не отпущу, покуда не узнаю всё.

— Я вас тоже не отпущу, Аполлон Гаврилович. Кому вы рассказывали про госпиталь в Париже?

Улыбка у него сделалась ещё шире.