Полная версия книги - "Фартовый (СИ) - Шимохин Дмитрий"

— Сеня! — воскликнул он, да так громко, что пара прохожих обернулась. — Нельзя же так!

Он тут же потерял интерес к мужику.

— Иди, дядя, иди! Не видишь — у людей встреча! — махнул он покупателю и тут же ухватил меня за рукав.

— Дело есть, Бяшка, — спокойно ответил я. — Отойдем.

Я потянул его в сторону, подальше от лишних ушей. Бяшка семенил следом, потирая руки и стреляя глазами по сторонам — привычка.

— Я весь внимание.

— Про Козыря слыхал чего? Что за фрукт?

Бяшка сразу скис, лицо стало серьезным.

— Фрукт гнилой, ядовитый, Сень. Имя его всуе лучше не поминать. Фигура мутная, но весомая. Обитает вроде в трактире каком-то дорогом.

— А про иванов что слышно? — Я внимательно следил за его реакцией. — Правда, что он туда лезет?

Бяшка округлил глаза и сделал страшное лицо, прижав палец к губам.

— Тсс! Ты сдурел? Иваны — это ж… Уж где они, а где я. Откуда ж мне знать, куда и чего он метит.

Я кивнул.

— Ясно, — сухо сказал. — Спасибо за науку. Но мне нужно кое-что еще.

Я полез во внутренний карман. Бяшка напрягся, но, увидев краешек ассигнации, расслабился. Глаза его масляно блеснули.

— Мне нужен инструмент, Бяшка, — тихо произнес я, наклоняясь к самому его уху, чтобы перекрыть рыночный гвалт. — Шпалер мне нужен. Срочно.

Он отшатнулся, словно я ему змею в лицо сунул. Глаза полезли на лоб.

— Ты чего, Сень⁈ Окстись! — зашипел он, брызгая слюной. — Не-не-не, я таким не торгую! Я человек мирный, у меня сапоги, часы, портсигары…

— Но ты же знаешь где. Мне не новый, — давил я.

— Есть тут места, — протянул я. — В Глухом ряду, где старьевщики сидят.

— Ладно. Веди.

— Идем.

Он кивнул и нырнул в толпу, увлекая меня за собой. Мы двинулись прочь от светлых рядов, в глубь рынка.

Углубились в лабиринты Глухого ряда, где шум рынка стихал, сменяясь напряженным, вороватым шепотом.

Бяшка, словно ищейка, поводил носом, ныряя от одного мрачного старьевщика к другому. Ассортимент удручал.

Первый же барыга, трясущийся старик с бельмом на глазу, вытащил из грязной тряпицы нечто огромное и ржавое. Капсюльный монстр времен Крымской войны, изъеденный коррозией так, что страшно было брать в руки.

— Десять рублев, — прошамкал дед. — Бой верный, слона свалит.

— Мне стрелять надо, а не орехи колоть, — отмахнулся я.

У второго нашлась система Лефоше — изящная когда-то штуковина, но без пружины курка и с трещиной на рукояти.

— Двадцать пять, — нагло заявил продавец, щербатый мужик в картузе. — Французская работа!

— Ты белены объелся? — усмехнулся я. — За этот металлолом? В магазине новый Смит-Вессон тридцатку стоит.

— Так то в магазине, — осклабился барыга. — Там паспорт нужен. А здесь — плати и иди.

Я плюнул и пошел дальше.

Наконец, у третьего, хмурого типа, сидевшего в самой глубине закутка на ящике с гвоздями, нашлось что-то похожее на оружие. Он молча откинул полу зипуна.

— Гляди.

На ладони лежала короткоствольная, коренастая железка.

— Бульдог, — буркнул продавец. — Бельгиец. Шесть зарядов. Калибр — палец просунешь.

Я взял револьвер. Тяжелый. Холодный. Начал осматривать. Вид у бельгийца был, прямо скажем, уставший. Барабан люфтил, болтаясь на оси, как пьяный. Я заглянул в ствол — нарезы просматривались, но металл был в мелких сколах, как лицо рябого после оспы. Сразу видно — чистили его по праздникам, а стреляли дрянным порохом.

— Щелкает? — спросил я.

— А то.

Я взвел тугой курок. Щелчок. Еще раз. Механизм работал грубо, с натугой.

— Патроны есть?

— Двадцатку насыплю.

— Сколько? — Я поднял глаза на продавца.

— Пятнадцать.

— Десять. И то только потому, что мне некогда. Красная цена ему — пятерка в базарный день.

— Четырнадцать. Меньше не дам.

— Двенадцать, — отрезал я, показывая деньги. — И расходимся.

Барыга пожевал губами, глядя на ассигнации, потом махнул рукой.

— Черт с тобой. Забирай.

Мы быстро совершили обмен. Я сунул револьвер в карман, пересыпал тяжелые патроны в другой. Ощущение было такое, будто меня только что обокрали, хотя платил я сам. Двенадцать рублей за этот кусок железа — грабеж средь бела дня. Но выбора не было.

Мы вышли из душных рядов на воздух. Я вытащил Бульдога, прикрывая его полой куртки, и еще раз глянул на свету. М-да. Это было говно. Откровенное, дешевое говно. Осечка может случиться на каждом втором выстреле. Точность у такого обрубка в ту сторону. Попасть из него можно только в упор, приставив к животу.

Я спрятал револьвер обратно. Тяжесть в кармане грела, но уверенности не давала. Нужен нормальный ствол. Качественный. Надежный. В голове всплыл Костя. Паспорт есть, студент как-никак. Денег я дам. Пусть купит мне в нормальном оружейном магазине настоящий револьвер.

— Ну как, Сень? — Бяшка заглядывал мне в лицо. — Доволен?

Я выудил из кармана пару монет, отсчитал полтинник мелочью.

— Держи, Бяшка. На пряники. Заслужил.

— Премного благодарны! — Бяшка ловко поймал монеты на лету. — Если что — ты знаешь, где меня искать!

— Знаю. Бывай.

Бяшка, довольный сделкой, тут же юркнул обратно в толпу — искать новых ротозеев для своих офицерских сапог.

И направился в приют, надо было проверить, как там Сивый.

Глава 13

Глава 13

Интерлюдия

В трактире «Лондон» время текло не так, как на грязных улицах Петербурга. Здесь оно было густым и тягучим, как дорогой портвейн в хрустальном графине. Тяжелые вишневые портьеры надежно глушили пьяный гвалт общего зала. В воздухе плавали слои сизого табачного дыма, смешиваясь с ароматом жареного мяса и французских духов.

Иван Дмитрич Козырь пребывал в благостном расположении духа. Он сидел за накрытым столом, лениво поигрывая ножкой бокала. Настроение было отличным.

В дверь деликатно, но суетливо поскреблись.

— Войди, — разрешил Козырь не оборачиваясь. Он уже приготовил пустой стул для доклада.

Дверь приоткрылась, и в кабинет бочком скользнул Филька, юркий парень, которого обычно держали на посылках. Вид у Фильки был такой, словно он увидел призрака. Лицо серое, руки трясутся, комкая шапку, взгляд бегает по углам.

Козырь нахмурился.

— Ну? — лениво спросил он, пригубливая вино.

Филька сглотнул, кадык на его тонкой шее дернулся.

— Иван Дмитрич… — Голос его прозвучал сипло, почти шепотом. — Беда, Иван Дмитрич.

Козырь медленно опустил бокал на скатерть. Звон стекла прозвучал в тишине как выстрел.

— Какая еще беда? Говори внятно.

— Череп… — Филька зажмурился, словно ожидая удара. — Череп все. Кончился.

— Что значит «кончился»? — Голос Козыря стал тихим и опасным.

— Нашли его… У валов. Пырнули или застрелили… там не разобрать, кровищи страсть… Нету больше Черепа.

Козырь замер. Череп мертв?

— А Рябой? — спросил он, чувствуя, как внутри начинает закипать холодная ярость.

— Рябого солдаты повязали, а после городовые забрали, — зачастил Филька, видя, что хозяин пока не бьет. — Живот у него распорот. Сильно. Кишки, почитай, на земле лежали. Он уйти сам не смог. Его и увезли. В тюремную больничку, сказывают, или в участок сразу.

— А Кремень?

— Нету Кремня. И шоблы его нет. Как сквозь землю провалились. Пусто там, Иван Дмитрич. Только кровь на камнях.

Повисла тишина. Тяжелая, звенящая тишина. Маска слетела с лица Козыря мгновенно, обнажив звериный оскал. Он резко, одним движением смахнул со стола тяжелый графин с вином. БАХ! Красная жидкость брызнула на ковер, осколки разлетелись веером. Филька вжал голову в плечи, закрываясь руками.

— Как⁈ — взревел Козырь, вскакивая со стула. — Как это возможно⁈

Он метался по кабинету, как тигр в клетке.

— Череп! Рябой! И кто их уделал? Кто⁈

Козырь остановился перед трясущимся вестником, схватил его за грудки и встряхнул так, что у того зубы клацнули.