Полная версия книги - "Кондитер Ивана Грозного 4 (СИ) - Смолин Павел"

Пока Данилу несли по коридору в «неотложную хирургию», я, остановив Никиту рукой, объяснил:

— Дальше в пылище и грязище нельзя, пойдем переоденемся, — и повел младшего Захарьина в служебную дверь в раздевалку для «випов». — Верхнее сымай, исподнее можно оставить, — добавил инструкций и принялся переодеваться сам, в белые штаны и белую рубаху с белой же шапочкой и медицинской маской.

— Чудно́, — растерявшийся от удивления и уставший после долгой скачки, сдобренной «скачкой» эмоциональной Никита не нашел в себе сил перечить и открыл украшенную серебряной вязью (для «випов» же!) дверь дубового шкафчика.

Переодевшись, мы отправились вдоль коридора. Никита хотел побыстрее, но я придержал его за руку:

— Зачем у лекарей над душою стоять? Не спеши, дай им сделать свою работу. Лука Савельевич — одна из удачнейших моих находок. Настоящий самородок из Пскова. Он был хорош уже тогда, когда мы познакомились больше года назад. Он ходил со мною в поход и сохранил жизни и конечности сотням людей.

— Лишь бы Данила не помер, — с трогательной надеждой вздохнул Никита.

— Но Лука Савельич только помогает, — продолжил я. — Заниматься рукой Данилы будет Семен Андреевич. Он до Царьграда не ходил, а сначала в старом моем поместье трудился, а затем — здесь. У нас лесопилки, лесоповал, плотницкие работы да кузнечное дело. Представь, сколько обрубков перстных ему врачевать пришлось?

Кивком дав понять, что способен колоссальный опыт Семена Андреевича представить, Никита заметил и прочитал табличку:

— «Родильное отделение». Бабки-повитухи там?

— Пяток есть, но они не «бабки», а дамы средних лет, — ответил я. — И роды они не принимают, а заботятся о новорожденных в соответствии с инструкцией. Роды мужики-лекари принимают.

— Срам какой! — проявил инерцию мышления Никита.

— Срам Господь простит, а когда бабы не дома, с повитухами рожают, а здесь, в отделении родильном, под приглядом нормальных лекарей и в чистоте, матерей и младенцев мрет сильно меньше, — объяснил я. — Наблюдения мы вели, начали еще там, в посаде монастырском. Продолжили здесь, в деревнях. Страшная очень картина получилась, Никита — от трети до половины деток мрут и до годовалого возраста не дожив. В основном — в первые после родов месяцы. Матерей родами поменьше помирает, из сотни две-три, но и это многовато. «Родильное отделение» наше — настоящее чудо. Здесь на свет появилось уже сорок три человечка. Умер, Царствие ему небесное, — перекрестились. — Один, потому что не доносила его мама, на шестом месяце разродилась. Еще трое померли потом, слабенькие были. Ежели такие роды, как в нашем отделении, по всей Руси развернуть, держава получит колоссальный прирост новых крестьян, солдат и ремесленников.

Потребителей, которые очень нужны в том числе и лично мне. Увы, природу на нынешнем уровне развития медицины даже с моим участием не обманешь, продолжат слабенькие младенцы от микробов да инфекций помирать, но даже банальная стерильность при родах позволяет отвесить естественному отбору нехилый пинок.

— Супруга твоя, полагаю, после возвращения из похода непраздна стала? — спросил я.

— Как у всех! — хохотнул Никита. — Понял тебя, Гелий. Привезу Людмилу сюда, ежели позволишь.

— Не «позволю», а буду очень рад, — улыбнулся я. — Горько это, когда едва зажженное пламя жизни первый же сквознячок гасит. Хочешь зайдем ненадолго?

— Очень горько, — признал Захарьин и ответил на мое «зайдем» действием, взявшись за дверную ручку родильного отделения. — Да нет греха в младенцах, прямо к Господу уходят, слава Богу.

Перекрестились и зашли. Родильное отделение включает в себя несколько помещений. Первое, понятное дело, «рожальня». Второе — маленькое «общежитие», где мамы с детками проводят первые, самые опасные дни, под наблюдением лекарей. Третье — небольшое, с вечно кипящими котелками, там обрабатывается и хранится инвентарь.

— Криков нет, значит можно зайти, — шепотом поведал я Никита и открыл дверь в «рожальню».

Небольшое помещение с тремя столами-лавками с характерными подпорками для ног. Окна — на высоте человеческого роста, чтобы любопытные не заглядывали. Освещать такое важное место помогают «прото-керосинки», актуальные для всей поликлиники лампадки со стеклянными колпаками и металлическими отражателями. Керосин у нас получается вонючий, и я даже не уверен, что его можно называть «керосином», но работает хорошо.

— Чистота — это основа, — пояснил я Никите. — Грязными руками туда, где кровь и раны, нельзя ни в коем случае. Одни только чистые руки лекаря уже спасают многие жизни, и это — только начало.

Мы вернулись в коридорчик.

— В общежитии сейчас три пациентки с младенцами, поэтому туда не пойдем, — заявил я. — А здесь, — указал на дверь «чистильни». — Инструмент лекарский да тряпицы чистые, смотреть незачем.

Тут мы услышали многократно приглушенный дверьми рёв.

— Данила от того, что в его ранах копаются проснулся. Да погоди ты! — придержал попытавшегося сбежать Никиту. — Не спеши, все будет хорошо. Идем к Даниле, но так же, потихонечку.

Когда мы вернулись в главный коридор, крики превратились в приглушенные стоны. Нету обезболивающего, поэтому приходится жестко фиксировать пациентов на операционном столе и совать им в рот смягченную войлоком — чтобы зубы не крошились — палочку.

— А сверху чего? — поинтересовался Никита.

— Весь второй этаж называется «стационар». Туда мы помещаем хворых, чтобы пригляд за ними держать да лечить. Сейчас он, слава Богу, на две трети пуст, но поместье растет, поэтому с запасом строили.

— И Данилу там запрешь? — нахмурился на меня Никита.

— Незачем, — улыбнулся я сквозь маску. — В горнице гостевой моей полежит.

Стоны начали перемежаться матюками и просьбами Господу за оные простить. Крепка Вера в Даниле, даже в такой ситуации о ней не забывает.

— Процедурная, — указал я на дверь справа. — Перевязки, промывание и прочее здесь делают. Даниле завтра утречком там побывать придется, а потом вечером, и так дня три хотя бы, чтоб рука не загнила.

— ТВОЮ БОГА ДУШУ МАТЬ, ПРОСТИ-ГОСПОДИ! — раздался из «неотложки» богатырский рёв.

— Ежели так орать может, стало быть не помрет, спаси и сохрани, — перекрестился Никита, порадовавшись громкости.

— Не помрет, — согласился я. — Здесь зубы дергают, а тут два кабинета для первичного осмотра тех, кто с хворью пришел, — продолжил экскурсию. — Ежели впрямь хворает, а не из любопытства на поликлинику поглазеть пришел, лекарь назначает ему лечение и отправляет жить на второй этаж.

— И много любопытных? — заинтересовался Никита.

— Поначалу валом перли, — хохотнул я. — Еще больше, чем в теплицу, но теперича только самые отчаянные приходят — научили время лекарское зря не тратить.

Половинку такой хорошей зарплаты штрафом за симуляцию хвори терять очень неприятно.

— А с теплицей что? — хмыкнул Захарьин.

— Понять людей можно — многие из них окромя старенького храма деревянного в деревеньке своей ничего не видали, а тут целый здоровенный стеклянный дом, а в нем растет чего-то. Интересно очень.

— Понимаю, — кивнул Никита.

Сомневаюсь, если честно, но пусть будет так.

Я тихо приоткрыл дверь и заглянул. Небольшое помещение с большими окнами — свет здесь критически важен! — было оснащено парочкой накрытых белыми простынями лавок-столов. Правый, ближний к двери, был занят Данилой, руки и ноги которого были зафиксированы кожаными ремнями. Паре врачей ассистировала парочка врачей «малой квалификации» — один держал голову Данилы, другой — его пострадавшую руку.

На стенах — густая россыпь ламп, под ними — шкафчики для инвентаря. Около стола — металлические тазики для инвентаря «отработанного». Полагаю, где-то в конце XIX века «естественным образом» такие операционные образоваться должны были, а мы справились в середине XVI-го.

— Перевязать осталось, Гелий Далматович, — заметил меня Семен Андреевич, низенький «дворф» с мощными волосатыми ручищами, одетый в халат, шапочку и со специальной маской на лице, которая скрывает не только рот с носом, но и бороду. — Можете заходить.