Полная версия книги - "Кондитер Ивана Грозного 4 (СИ) - Смолин Павел"
Следующий набор документов вверг меня в уныние: вот бы в рублевом эквиваленте все сразу считалось, а не поштучно! И вообще, каким боком брони с седлами к кухне относятся? Ладно, Государь поручил, значит нужно разгребать — начальству-то оно всегда виднее. Ну-ка… Ох, грязь какая! Да тут по складам десятку бригад надо бегать, сличать, а не вот так, по бумажкам… Но кое-что вижу:
— Государь, прости, что от дум отвлекаю снова. Вот здесь, гляди… — показал Ивану Васильевичу. — Сперва — арматура целиком учитывается, а здесь вот, отдельно панцири, шлемы да наручи с прочим. Стало быть либо битым доспех пришел, пришлось часть его в переплавку да ремонт пускать, а части годные учитывать, либо намеренно доспех разбили, часть продали, а остальное — в казну. Панцирей как будто шибко меньше, чем прочего.
Самая дорогая часть так-то.
— Ну хитрецы! — даже восхитился Государь. — Ну умельцы!
— А здесь… — указал на другую строчку. — Принято в казну «седло степное, простое», сиречь — без украшений. А здесь вот — «накладки седельные, серебряные». Уж не с седла ли того украшения содрали? Седло с украшениями-то дороже стоит, нежели по отдельности все
— Хитры, но Грек мой умнее, — сделал вывод Царь.
— Благодарю за похвалу твою, Государь, — поклонился я. — А здесь вот самое интересное, ключик этакий к тому, что ранее озвучил, — показал Ивану Васильевичу следующий берестяной свиток. — В идеале трофей такой путь проделывает: поле боя али казна того, кто выкуп платит, затем обоз, после — приказ, и, в конце, казна. А здесь путь усложнился под благовидным предлогом: из источника трофей в обоз поступает, затем — в ремонтные мастерские, и только после в приказ и казну. Все эти доспехи да седла украшенные после «ремонта» оборачиваются седлами простыми и уже не доспехом, а частями оного. В казну, стало быть, кладется в «облегченном», удешевленном виде, а самое лучшее до казны, уверен, не добирается вовсе.
— Гляди как о добре нашем заботятся, — улыбнулся Иван Васильевич Государыне. — Не сразу в казну передают, а сперва чинят со всем усердием. Серебро с золотом-то седло утяжеляют, и толку с такого, получается, казне меньше, нежели с простого.
— Забота такая хуже лютой ненависти, — фыркнула Царица.
— И часть украшений еще честь по чести в списочки вносят, — продолжил иронично умиляться Царь. — Смотри, мол, Государь надёжа, все у нас до пуговки мелкой сосчитано!
— За время пути от Царьграда до Столицы, полагаю, не меньше трети «растеряли», — заметил я.
— Да какая там «треть»? — скривился Иван Васильевич. — Хорошо, если эту «треть» наоборот — до казны довезли! — вздохнув и успокаивающе потерев лицо руками, он велел мне. — Занимайся, Гелий, мне вместе с Данилою потом все сразу целиком и доложите.
«Не трать мое время на фигню и не множь мои горести». Понял, замолкаю, с поклоном возвращаюсь к бумагам. Еще десяток минут спустя стало ясно — Государь закинул мне еще то «ассорти». Вот эта береста, например, посвящена тем далеким временам, когда русская армия шла к Астрахани после «деблокады» монастыря, а мы с Царем и иными занимались делами в Москве. Конкретно эти вот пять свитков относятся к артиллерии, точнее — ее логистике.
В рамках ныне отмененных «налогов трудом» крестьяне из деревень привлекались к перетаскиванию пушек по окрестностям своей деревни. Проделанный нами путь в памяти отложился не целиком, но некоторые топонимы я слышу впервые. Так, а почему в «мыслильне» Государевой подробной карты врученных ему Господом земель на стене нет? Как дети малые, ей-Богу.
— Государь, — тихонько, виноватым тоном, спросил я.
— Да, Гелий? — подчеркнуто-внимательно посмотрел он на меня.
Раздражается.
— Карту Руси нужно, у меня в Мытищах есть, но не ехать же за ней, — склонив голову, попросил я.
Раздраженно громыхнув ящиком стола, Царь бросил в меня тяжеленьким деревянным тубусом, добавив вопрос:
— Чего еще тебе от Государя надобно? Ты говори, не стесняйся!
— Благодарю тебя, Государь, за доверие твое, — низко поклонился я. — Не из озорства да желания навлечь на свою грешную голову гнев твой мешаю тебе, из одного лишь рвения как можно лучше приказ твой исполнить.
— Исполняй, — буркнул Царь, поняв, что злиться на меня и впрямь смысла нет.
Я открыл тубус, достал оттуда большую, выполненную на склеенных между собой листах «верже», карту, и расстелил интересующим кусочком на диване перед собой. Взяв в руку уголек, повел над картой, сличая топонимы из списка «привлеченных к работам деревень».
— Ну чего там? — не выдержал любопытства Царь. — Да не води ты, ты мазюкай — все одно новые карты рисуют ныне.
Я послушно провел очень такую зигзагообразную, стоившую артиллерии пары лишних недель пути, линию, и показал Царю:
— Приходит дьяк артиллерийский в деревню, просит работников. Мужики пушки твои таскать хотят не шибко, но вина здесь не их, а дьяков, которые…
— У старосты копеечку берут, и идут с пушками к другому! — раздраженно бросив перо на стол, перебил Государь, наливаясь пугающей краснотой. — А покуда они деревеньки обходят да мзду собирают, армия без пушек вперед идти должна! — голос его набирал гнев и громкость с каждой секундой.
Вскочив со стула так, что тот рухнул на пол, Царь начал грозить:
— Удавлю! В масле сварю! На кол!..
Я даже не заметил момента, когда Государыня отбросила свое рукоделие и подскочила к мужу, обняв его и положив голову на грудь. Высокий он, Иван Васильевич.
— Не гневайся, Государь мой! — нежно заворковала она.
Я отвернулся, потому что смотреть на такое нельзя вообще никому.
— Братья мои с Гелием всех найдут, всех накажут! — продолжила Царица. — Негоже тебе о мелочах таких гневаться. Велика Русь, за каждым воришкой не уследишь. Наказ ты дал уже — вишь, Гелий-то, брат твой, золотою головой своей с лавки (слово «диван» пока не прижилось, в обороте нынче «лавки мягкие, со спинкою») не подымаясь уже эвон сколько ворья нашел! Почистят Двор твой, и казну твою сохранят. Прошу тебя, не впадай во гнев!
— Гелий! Гелий! — передразнив супругу, Иван Васильевич оттолкнул ее так, что она с напуганным писком рухнула обратно на свой диван. — Братья! Гелий! — повторил. — Это чего это ты мне тут нашептываешь⁈ И ты меня тут чего носом в бумажки аки дитя неразумное тычешь?!! — повернулся ко мне.
Затуманенный гневом взор налитых кровью глаз был реально страшен, но я не дрогнул:
— А может мы вовсе с Государыней через братьев ее сговорились, и «девку» эту поддельную на кухню специально отправили, дабы доверие твое ко мне увеличить. И бумаги сии мои люди придумывали — так, чтобы я сразу увидел, где здесь что спрятано. И с трофеями я сам «схемы» придумывал, дабы в казну твою руки поглубже запустить.
Мой спокойный голос словно метроном ввинчивался в уши Царя. Не успокаивая — всего лишь заставляя слушать. Аккуратно отложив бересту, я поднялся ему навстречу:
— Прости, Великий Государь, — низкий поклон. — Страшен твой гнев больно, а я — сиротка боязливая. Сам видишь, огоньком от врагов отбиваюсь, лишь бы в рукопашную не лезть. Трусоват — верно тебе нашептывают. Прошу у тебя милости в Мытищи уехать насовсем, о своем одном радеть, а твоего не трогать, — выпрямился и нагло ухмыльнулся прямо в Августейшее лицо. — Ежели, конечно, с Руси меня такого лживого и наглого в шею не изволишь погнать. В Китай уеду, дабы от Европы вашей во лжи, воровстве и пороке погрязшей подальше быть!
— А ну сядь! — рявкнул Царь, многоопытной, закаленной в ратных упражнениях и «поколачиваниях» десницей пробив мне «фанеру» так, что я потерял способность дышать и шмякнулся на диван. — Ты сам у меня права русичем зваться просил! — нависнув надо мной, продолжил орать. — А теперь чего удумал? В Мытищи⁈ Я тебе покажу Мытищи! — отвесил мне оплеуху.
Удары Ивана Грозного — что паралич: стыдно, но от страха я совсем растерялся и даже не пытался сопротивляться. Нависший надо мной Царь тяжело дышал, но гнев его, словно упершись в преграду, перестал расти. Занесенная над другою моей щекой для оплеухи рука дрожала — ударить-то можно, но нужно ли уже?