Полная версия книги - "Сталин. Шаг в право - Жуков Юрий Николаевич"
До какой степени товарищ Бухарин — я позволю себе это сказать — избаловался в деле цитирования режимом безнаказанности, это он обнаруживает и здесь… Я вынужден ходатайствовать о том, чтобы те документы, на которые здесь ссылались, были приобщены к протоколу полностью».
Излив накопившуюся горечь, Троцкий, как и все выступавшие перед ним, обратился к вопросу об Англо-русском комитете.
«Ввиду колоссального торможения, — продолжал он, — всего официального аппарата (Генсовета. — Ю.Ж.) и слабости британской компартии не было оснований думать, что стачка непосредственно разовьётся в баррикадную борьбу за власть. Я прямо говорил об этом в предисловии к немецкому изданию своей книги ещё во время стачки — вопреки тем пустякам, какие здесь мне кое-кто приписывал… Разве мои эти предположения не оправдались?
Нам говорят: «Вы качаетесь». Особенно невпопад настаивал на этом товарищ Томский. Именно товарищу Томскому следовало бы гораздо осторожнее говорить о чужих „качаниях” в оценке и профдвижения. Теперь хорошо говорить, что мы, мол, „всегда знали”, что они предатели. Нас не удивишь, мы знаем и вступили с ними в блок, что заранее знали, что эти предатели нас не проведут. Неправда… Кое-кто из вас весьма переоценивал их революционность и близость коммунистам, и этот кое-кто был Томский…
Разница между моей оценкой и вашей в том, что моя совпадает с развитием событий, а ваша противоречит ему и потому идёт навстречу банкротству в каждом крупном вопросе рабочего движения. В этом вся суть».
Троцкий, высказав своё нелестное мнение о Бухарине и Томском, перешёл к пресловутому вопросу о едином фронте, но опять же в связи с общебританской стачкой.
«Лозунг единого фронта, — говорил Троцкий, — вовсе не значит всегда бок о бок с изменниками. Нет! Единый фронт всегда снизу и никогда сверху… Единый фронт сверху лишь до того момента, когда поворот событий отбрасывает оппортунистов в лагерь классовых врагов и даёт нам возможность сомкнуться с низами против вождей, а момент для того был превосходный, ибо наша помощь углекопам давала возможность мобилизовать рабочих против Генерального совета…
Я спрашиваю: английские рабочие знают, как мы относимся к Генеральному совету? Не знают. Вся беда в том, что в критический момент, в момент крутого политического поворота тезисы в 25 вёрст длиной, да ещё без адреса, не могут заменить простого и ясного действия. А действие должно было быть такое: «Углекопы, рабочие, мы вам поможем, а с предателями рвём»…
Товарищи, в сто тысяч раз дороже для нас, чтобы эта простая мысль забралась в головы хотя бы лишь пяти тысячам английских рабочих и толкнула их ближе к коммунистам, чем поддерживать верность Англо-русскому комитету, о котором первый оратор (Бухарин. — Ю.Ж.) говорил, что это есть „путь к массам”, а последний (Скрыпник. — Ю.Ж.) признавал, что Комитет вряд ли будет жить, но пускай, мол, погибнет не от моей руки. Пускай кровь праведника сего не ложится на меня. Вот к чему свёлся вопрос».
Тут же добавил, чтобы лишний раз побольнее ударить докладчика: «Бухаринская философия целиком построена на превращении партии и (проф)союзов в две резко разграниченные области. В партии — раскол с изменниками, в профсоюзах — никогда. Но беда в том, что эта схема к Англии совершенно не подходит». И задал ехидный вопрос, вряд ли надеясь услышать что-либо в ответ: «Тем, что мы не хотим вступать в Амстердамский интернационал, не призываем ли мы коммунистов выходить из Амстердамского интернационала? Ответьте же на это. Десятый раз прошу ответить. А мне не отвечают».
И всё же ответ сразу прозвучал. Вернее — совет. Невразумительный, до некоторой степени двусмысленный. И не Бухарина, с которым и шла полемика, а Сталина: «Нужно иметь терпение». Вот тут-то Троцкий и получил предлог излить на генсека затаённую враждебность и бросился в бой.
Троцкий: Да, товарищ Сталин, я очень терпелив, и это я доказал за последние годы достаточно. Вы могли иметь время убедиться в том, что я очень терпелив. Я знаю, у вас будет заключительное или полузаключительное слово. Вы скажете всё, что вам надо, не опасаясь ответа и опровержения. Вы не постесняетесь отнять у нас много времени сверх всякого положенного срока. Вы начнёте с Адама и будете говорить по всем вопросам. Скажете о том, что я перепрыгиваю через крестьянство, непременно скажете о перманентной революции, повторив внесённую вами в этот вопрос путаницу, и всё-таки ошибку, которую вы сделали в отношении английского рабочего движения, крупнейшую ошибку, грубейшую ошибку, вам всё же не опровергнуть.
Сталин: Посмотрим.
Троцкий: Да, посмотрим. Ни вы, ни Бухарин не ответили, в частности, на вопрос: почему мы не входим в Амстердамский интернационал или почему наше невхождение не есть сигнал к выходу коммунистов.
Не потому ли, что Англия идёт навстречу революции, но и Германия, и Франция. Все они идут навстречу революции. Где будет скорее революция, я не могу сказать. Очереди не установлено.
А потом снова вернулся к Англо-русскому комитету и Бухарину, к вопросу о едином фронте, напрямую связанному с вхождением или невхождением в Амстердамский интернационал.
«Кто хочет сохранить Англо-русский комитет, — продолжал Троцкий жёстко критиковать большинство ПБ, — рассматривает его как „ступеньку”, которую нельзя перескочить. Кто всерьёз хочет сохранить этот комитет, тот не может всерьёз говорить о его членах как предателях и штрейкбрехерах. Вот почему они спрятали критику, как сделали английские коммунисты с воззванием ВЦСПС, а другие делают выводы в пользу Амстердама, меняя уставы профсоюзов».
Под «другими» Троцкий подразумевал Томского и Лозовского, добившихся мало кем замеченных поправок, внесённых незадолго перед тем в уставы практически всех профсоюзов СССР — прямое указание на их принадлежность к Международному объединению профсоюзов, то есть пресловутому правому Амстердаму, взамен существовавшего прежде вхождения в Международный совет красных профсоюзов, Профинтерн.
«Это не случайные факты, — сделал вывод Троцкий, — Это линия. Товарищ Бухарин предлагал вынести твёрдую резолюцию, чтобы никому неповадно было впредь подышать вопрос об Англо-русском комитете. Конечно, товарищи, вы вынесете резолюцию, каждый из нас перед нею будет держать руки по швам. Но я уверяю, что события эту вашу резолюцию пересмотрят, и на следующем пленуме мы вам напомним» [215].
Более явно, подчёркнуто отмежеваться от большинства ПБ и ЦК Троцкий не мог.
Ободрённый появлением среди участников пленума пусть всего одного, но всё же союзника, Зиновьев вновь поднялся на трибуну. Решил договорить так и не сказанное во время первого выступления. А заодно и поквитаться с лидером ВЦСПС.
«Товарищ Томский, — наконец-то Зиновьев перешёл от обороны к наступлению, — спрашивает с грозным видом: а как ты относишься к решениям по вопросу о стабилизации и постановлениям Пятого конгресса и расширенного исполкома Коминтерна на этот счёт? Можно подумать на самом деле, что эти решения мне чужды. А между тем, писал их я».
На том Зиновьев не остановился, продолжил своеобразную игру в вопросы и ответы: «Как я отношусь к тактике рабочего фронта?.. Я отношусь к ней вполне положительно». Но тут же добавил ехидно: «Некоторые не по разуму усердные сторонники тактики единого фронта ведут коммунистическую партию к тому, что она теряет своё политическое лицо и начинает просто брататься с социал-демократией. Это немножко сделал товарищ Томский… Такой тактики единого фронта я не признаю».
Чисто случайно, а может, и вполне сознательно Зиновьев использовал присущую только Сталину катехизисную манеру и перешёл к главному обвинению в свой адрес. «Как я отношусь к ультралевым?» — задался он третьим вопросом. Но на этот раз ответ дал далеко не однозначный, как прежде.
«Я привык думать, — как бы рассуждал вслух Зиновьев, — что ультралевая опасность и оппортунистическая (то есть правая. — Ю.Ж.) опасность — это есть близнецы, и что надо бороться и против ультралевого, и против ультраправого уклонов». И тем просто повторил неоднократные определения генсека, однако тут же попытался использовать возникшие противоречия при оценке уклонов. «В последнее время, — пояснил Зиновьев, — с лёгкой руки товарища Сталина у нас стараются бороться только против ультралевых и забывают о существовании ультраправых. Отсюда получается искривление всей линии».