Полная версия книги - "Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ - Авзегер Леопольд"
Так — методично, упорно, беспощадно — выбивалась почва из-под ног украинских националистов. После того как сотни тысяч жителей Западной Украины целыми семьями — вместе с малыми детьми и глубокими старцами — были увезены в дальние края, оставшиеся без поддержки бандеровцы потерпели окончательное поражение. Часть из них сложила оружие и пополнила многолюдные острова архипелага ГУЛаг, часть погибла с оружием в руках, часть, в том числе и сам Степан Бандера, ухитрилась пробраться через строго охраняемые кордоны и найти убежище в дальних гостеприимных странах.
Депортированные на Восток украинцы приговаривались к вечному поселению на диких, необжитых землях. Мы еще увидим, как они там жили, чем занимались, о чем думали. Пока же отметим, что на выборах в Верховный Совет СССР, проходивших в один из тех годов, все украинское население Западной Украины, "как один человек", отдало свои голоса за кандидатов нерушимого блока коммунистов и беспартийных.
Эксгибиционизм? Или горячее чувство благодарности товарищу Сталину за заботу о судьбах отцов, матерей, братьев, сестер тех, кто погибал от холода и голода в пустынной тундре или в дикой тайне? Впрочем, не исключено простое мошенничество…
До войны я работал инспектором городской сберкассы. Туда-то я и направился тотчас же после приезда. Мне повезло: я встретил там двух старых знакомых. Оба страшно обрадовались встрече, наперебой приглашали в гости. Конечно, я принял приглашения. Как принято на Руси, было выпито немало водки. И вот тут-то, по пьянке и по дружбе, оба, по большому секрету, признались, что не так давно их очень настойчиво расспрашивали обо мне мало известные им люди. Интересовались, кем я работал, был ли политически благонадежен до войны, не числятся ли за мной антисоветские высказывания или иные грешки…
Я был неприятно поражен их рассказом: мне казалось, что все проверки моей подноготной уже позади, что честным трудом, преданностью делу я заслужил доверие начальства, а потому не будет больше бесполезного копания в моем старом белье.
Через парочку деньков повстречался мне еще один старый товарищ, преподаватель торгового техникума. И после обстоятельного разговора о былых временах, после вороха воспоминаний о живых и погибших — на тебе, все то же: "А знаешь, Леопольд, тут о тебе недавно справки наводили, всю твою прежнюю жизнь выясняли". Все трое в один голос умоляли никому ни слова не говорить об их откровениях, объясняя свою просьбу тем, что с них была взята подписка о неразглашении — никому, никогда. Впоследствии, уже в Чите, мне еще не раз пришлось слышать подобные признания, но я уже не удивлялся, так как понял, что недоверие, подозрительность — основной принцип работы чекистов, которым отлично известна всенародная "любовь" к ним и которые поэтому живут в вечном страхе перед возможностью разглашения их тайн, на их лексиконе, — "предательства".
Вот когда мне стало совершенно ясно, что те два дня, которые я провел в читинском областном отделении МГБ, заполняя полнометражные анкеты, были только началом проверки моей деятельности, благонадежности, что впоследствии органы еще долго, по существу всю мою жизнь в Советском Союзе, кропотливо собирали и будут собирать всевозможные данные обо мне. Так поступали они по отношению ко всем своим сотрудникам без исключения. В следственной практике прокуратуры и органов есть такое понятие — "подозреваемое лицо". Теперь я могу смело заявить: не было в органах более подозреваемых лиц, чем их собственные сотрудники.
Как ни старались мои коллеги, в Дрогобыче им, по-видимому, так и не удалось отыскать компрометирующих меня материалов. Это стало мне ясно через некоторое время после возвращения в Читу, когда меня пригласил к себе в кабинет мой начальник Черенка и сообщил, что руководство отдела намерено поручить мне новую, чрезвычайно ответственную работу — негласную проверку писем. Он тут же меня предупредил, что о моем новом назначении не должен знать абсолютно никто, в том числе и мои товарищи из отделения военной цензуры, что новая моя работа будет гораздо более сложной, чем прежняя, поэтому от меня потребуются дополнительные усилия и максимальное рвение и старательность.
Надо сказать: никто не делал особого секрета из того факта, что существовала военная цензура. В конце концов, дело это можно было понять, оправдать необходимостью сохранения так называемой военной тайны, ведь и в демократических государствах при чрезвычайных обстоятельствах не задумывались вводить цензуру. Проверку, которую мне предстояло осуществлять, по словам Черенка, следовало сохранять в абсолютной тайне — письма вскрывать таким образом, чтобы никто никогда не мог заподозрить, что они подвергались перлюстрации. В мои обязанности войдет контроль за содержанием корреспонденции жителей города Читы, его окрестностей, колхозников нашего района, граждан, переписывающихся со своими родственниками, друзьями, проживающими в западных районах страны. При проверке этой корреспонденции необходимо было руководствоваться совершенно иной инструкцией.
О деталях моей будущей работы Черенка говорил в самых общих чертах, останавливаясь, в основном, на чисто технических вопросах. Дело в том, что я формально оставался еще в штатах военной цензуры, и лишь когда у меня появлялось свободное время, раз-два в неделю, мне приносили вскрытые уже письма для их тайной проверки. Это был своего рода испытательный срок, в течение которого ко мне еще приглядывались, так как не были полностью уверены, что я достоин ступить в таинственный мир, носящий интригующее название "тайная советская цензура".
О, далеко не каждый допускался в ее великолепные чертоги! Надо было завоевать особое доверие, чтобы удостоиться такой чести!
Анализируя события того времени, я прихожу к выводу, что на мою дальнейшую судьбу в тот памятный год повлияли некоторые изменения в моей личной жизни, я был МОЛОДЫМ холостяком, вел вольный образ жизни, но, по роду своей деятельности, был вынужден в основном вращаться в определенном кругу "избранных". В конце концов и у меня наступила пора, которая рано или поздно приходит ко всем молодым людям: мне пришлась по душе девушка, с которой я вместе работал, и я на ней женился. Ее дядя Андрей Николаевич Сергеев, у которого она проживала до замужества, был, как я уже упоминал, начальником военной цензуры, под его-то крылышком оба мы и работали. Я уверен, что именно этот "лояльный" брак, то есть счастливое парование чекиста с чекисткой, воспитанной в старой чекистской семье, и определил мою дальнейшую судьбу. Я стал своим в "дружной" семье работников госбезопасности, теперь мне можно было больше (но, разумеется, не полностью) доверять.
В своей просторной квартире дядя-начальник устроил племяннице богатую свадьбу. Гостей он приглашал сам. Конечно же, то были, в основном, его сослуживцы — начальники отделов, отделений областного управления МГБ. Был праздничный день — 1-е мая, гуляли до утра. Пышные тосты следовали один за другим. Особенно мне запомнился один, его провозгласил заместитель начальника отдела кадров майор Мурыгин: "За славных советских чекистов, за новую чекистскую семью!" На полном серьезе, без малейших сомнений в исключительности судеб тех, кто сидел за столом…
После этой свадьбы передо мной чуть шире приоткрылись массивные двери читинского МГБ. Мне разрешили войти в само волчье логово, куда допускались только самые-самые… Ей-Богу, высокое доверие приятно щекотало мое самолюбие!
ТАЙНАЯ СОВЕТСКАЯ ЦЕНЗУРА
Итак, я подхожу вплотную к главной теме моих мемуаров. Вскользь уже упоминалось, что за все годы существования советской власти ни в одном печатном издании не промелькнуло даже намека на то, что в СССР практикуется цензура письменной корреспонденции. Наоборот, ее наличие всячески отрицалось, и вообще на данную тему не принято было говорить. Если возникало щекотливое положение, — например, на политзанятиях или на лекции кто-то затрагивал этот вопрос, партийные, советские работники молниеносно ссылались на "сталинскую" конституцию, гарантировавшую сохранение тайны переписки. Конечно, многие этому не верили, хорошо зная, что пресловутая конституция никем не соблюдается, что ее демократические установления далеки от повседневной практики, как небо от земли. Но вступать в споры никто не отважился, так как любое возражение немедленно приравнивалось к попытке "подрыва советской демократии", а что это такое — отлично знал любой советский гражданин.