Полная версия книги - "Выстрел милосердия (ЛП) - Несбё Ю"

— М-да. Олег говорит, что хочет уйти от Хельги.

— Ой-ёй. Он не понимает, что эта Витт бросит его, как только не останется домов, которые можно спалить. И что ты собираешься делать?

— Я? Он взрослый мужчина, и это его жизнь.

— Ну да, конечно.

— Что значит «конечно»?

— Я слишком хорошо тебя знаю, Харри. Он навсегда останется твоим мальчиком. Ты не позволишь этому случиться просто так, ничего не предприняв.

— Что ж. В таком случае это не я не позволяю, Эйстейн.

Эйстейн покосился на него: — Да. Вот именно. Это она. Его мать. Это Ракель не позволила бы этому случиться.

— Притормози здесь.

Эйстейн прижался к тротуару перед паркингом. Харри взял аккумулятор: — Ещё раз спасибо. Переведу деньги через Vipps.

— Нет. — Эйстейн покачал головой. — Ты купишь мне альбом «Carnage» Кейва и Эллиса. На виниле. Завернутый в подарочную бумагу.

— Серьезно?

— Вполне. Нам всем нужно чувствовать себя любимыми, Харри.

Если не считать слоя инея на стеклах, его «Форд Эскорт», похоже, стоял точно в таком виде, в каком Харри его оставил. Он поставил аккумулятор на пол прямо у водительской двери и вставил ключ в замок. К его удивлению, ключ провернулся на редкость легко. Он сел в салон, оставив дверь открытой, и нагнулся, чтобы нащупать рычаг открытия капота.

И замер.

На его плечо опустилась чья-то рука. Следующее действие Харри было скорее инстинктивным, чем обдуманным. Подголовников в машине не было, поэтому прямо из согнутого положения он схватил стоявший снаружи аккумулятор и швырнул его назад через плечо.

Послышался стон. Харри обернулся.

— Извини, извини! — прохрипел мужчина на заднем сиденье.

Это был Роберт Брандт. Его шляпа съехала набок, на коленях лежали аккумулятор и темные очки, а одной рукой он зажимал нос. Вторую руку он поднял вверх, показывая Харри, что она пуста.

— Какого черта ты делаешь в моей машине?

Брандт убрал руку от носа. Из одной ноздри текла тонкая струйка крови. Одно его веко нервно подергивалось, бровь ходила вверх-вниз: — Делаю то же, что и ты, Харри. Провожу расследование.

— Ты вскрыл мою машину, чтобы... расследовать меня?

— Ну, называть это «вскрыл» — пожалуй, преувеличение. Штифтовой цилиндровый замок с изношенным механизмом на «Эскорте» восемьдесят восьмого года? Для этого достаточно вот этого. — Он указал рукой на сиденье рядом с собой, где Харри заметил простую отмычку и натяжитель. — Я всего лишь хотел проверить, не держишь ли ты в машине алкоголь. Фильм ведь будет о вождении в нетрезвом виде. О твоем вождении в нетрезвом виде. О твоем убийстве.

Харри сглотнул: — Продолжай держать руки поднятыми, чтобы я их видел. Ты ведь понимаешь, что я обязан заявить об этом?

Брандт рассмеялся. Его по-детски голубые глаза блеснули, и снова проявился тик — задергалась бровь.

— Не думаю, что ты это сделаешь, Харри. Не тогда, когда поймешь, что сотрудничество для тебя — куда более выгодная стратегия, чем противодействие.

— Вон из машины. Живо.

— Ронни был моим лучшим другом. Собственно, единственным другом. — Брандт прижал к ноздрям клетчатый носовой платок. — Два молодых копа, у которых в крови бурлил адреналин, верно, Харри? У меня есть источники в полиции, которые приехали на место аварии, где вы вылетели с дороги. Говорили, там все было в крови.

Брандт посмотрел на платок: — Но ещё до приезда скорой им поступило указание сверху пересадить тебя на пассажирское сиденье, поскольку было очевидно, что ты пьян, а они хотели избежать скандала. На то, что вину свалят на Ронни, было наплевать. Он ведь все равно был мертв. Так что да, я думаю, у фильма отличные шансы получить финансирование. Особенно если ты согласишься поучаствовать. Сбросишь маску крутого парня и придашь убийце — то есть самому себе — человеческое лицо. Все любят раскаявшихся грешников, Харри. Ведь это не ты решил всех обмануть, это твое руководство. Твое молчание объяснялось преданностью полиции, а не просто желанием спасти собственную шкуру. Ну, во всяком случае, не только этим. Но если ты откажешься, история, конечно, покажет все как есть — что ты просто трусливый подонок.

Харри ничего не ответил. Шея затекла оттого, что ему приходилось сидеть вполоборота к заднему сиденью.

— Слушай, я не пытаюсь тебя уничтожить, Харри, я просто хочу справедливости, хочу, чтобы о Ронни осталась честная память, которую он заслуживает. Не он не справился с управлением, а ты.

— Ты прав, — хрипло сказал Харри. — Ронни Стьянсен заслуживает того, чтобы о нем знали правду. И если сможешь, я считаю, тебе обязательно нужно снять этот фильм. Перед камерой я выступать не стану, но ты можешь процитировать мои слова. — Харри перевел дыхание, повернулся вперед и поймал взгляд Роберта Брандта в зеркале заднего вида. — Да, в тот раз за рулем сидел я. И да, отчасти я промолчал из-за... — Он скривился. — Назови это лояльностью. Но главной причиной было то, что я был — и остаюсь — жалким трусом. Вот так. А теперь уходи.

Роберт Брандт кивнул: — Можем повторить ещё раз, чтобы я записал это на телефон?

— Нет. Но могу дать письменное подтверждение, если хочешь.

Харри вышел из машины и придержал заднюю дверь для Брандта. Тот выбрался наружу и надел темные очки.

— Ещё увидимся, Харри.

В этом Харри как раз ничуть не сомневался, глядя вслед удаляющемуся к лифту Брандту.

Когда несколько минут спустя Харри выезжал из паркинга, он держал телефон у уха. Хильде Витт ответила на третий гудок.

— Ладно, — сказал он. — Я согласен на сеанс терапии.

Глава 45

Роберт Брандт сидел совершенно неподвижно на жестком деревянном стуле. И все же его сердце колотилось так, словно он бежал.

Снаружи амбара уже стемнело.

Он держал в руках четырехметровый моток веревки, отрезанный от нейлонового троса, который лежал на брезенте перед ним вместе с рулоном армированного скотча, ножом и желтой бензопилой. На конце мотка была завязана скользящая петля. Или hangman’s noose — петля висельника, как более точно называли её там, где он жил в США. Если же ещё оставались какие-то сомнения в том, для чего она вскоре понадобится, ему достаточно было поднять глаза на железный крюк, ввинченный в одну из потолочных балок амбара.

Именно романтические представления отца о сельской местности, из которой когда-то эмигрировали его прадеды, побудили его купить одно из этих нелепых городских владений с бревенчатыми домами, дерновой крышей и изгородью из жердей. Первое, что сделал Роберт, унаследовав это убожество, — поставил письменный стол прямо под огромными солеными окороками отца, висевшими там годами. Ему нравилось писать и творить среди отрезанных частей тел.

Камера уже стояла на штативе, направленная на место казни, где он сидел. Свет от лампы резал глаза, даже несмотря на то, что он был в очках. Но это был хороший свет. Примерно таким он и воображал свет, который описывают в рассказах о клинической смерти.

Смерть. Он думал о смерти столько, сколько себя помнил. Он боялся смерти, но вместе с тем питал к ней странную тягу, точно так же, как другие дети мечтали о волшебных странах, о которых им рассказывали в сказках или показывали в кино. Для Роберта смерть была тем самым волшебным местом, и раз уж он сам не мог отправиться туда, ему хотелось быть рядом с теми, кто уходил, или — что ещё лучше — говорить с теми, кто там побывал. Марк Твен называл смерть величайшим даром, который может получить человек. Но это было сказано, когда умерла его сестра, страдавшая эпилепсией и шизофренией, а сейчас все было иначе.

Сценарий того, что должно было произойти здесь, был написан, и его следовало придерживаться, иного пути не было. У Роберта была роль и палача, и приговоренного к смерти.

Скоро он выбьет стул, на котором сейчас сидел, и висельная петля затянется вокруг шеи, перекрывая доступ кислорода человеку, который вовсе не желал умирать. Он воочию представлял себе ноги, отчаянно бьющие по воздуху в поисках опоры, содрогающееся тело, ведущее последнюю, безнадежную борьбу. И все же это был акт любви. Пусть принудительный, но неизбежный. Ибо любовь превыше всего.