Полная версия книги - "Рождественские истории - Диккенс Чарльз"
Игрушки, запущенные для младенца, давно исчерпали свой завод и остановились. Невозмутимые, спокойные куклы; горячие скакуны с пламенными глазами и ноздрями; старые прыгающие джентльмены (завод кончился, оставив их в наполовину скрюченном состоянии, с полусогнутыми коленями); уродливые щелкунчики; звери в ковчегах, шествующие попарно, словно ученики пансиона на прогулке, — все они будто замерли, пораженные предательством Крохи и благородством Тэклтона. Да разве такое возможно?
Третья трель
Ходики в углу пробили десять, когда Джон присел на свое место у камина. Такой встревоженный и погруженный в собственные невеселые мысли, что, кажется, напугал кукушку: она, быстренько издав десять мелодичных «ку-ку», втянулась обратно в мавританский дворец и захлопнула за собой маленькую дверцу, словно это непривычное зрелище оказалось для нее чересчур.
Даже если бы маленький Косильщик был вооружен самым острым из своих инструментов, и каждый взмах косы наносил удар в самое сердце возчика, он и то не смог бы ранить и поразить его сильнее, чем Кроха.
Ведь это сердце полнилось такой любовью к ней, оно так ей предано; его связывало с ней такое количество общих добрых воспоминаний — связывало будто нитями, спряденными из ежедневных ласковых мелочей, — в этом сердце, цельном и искреннем, настолько безраздельно царила она одна, что поначалу он не испытал ни ярости, ни желания отомстить, — а только пустоту на месте разбитого Идола.
Однако медленно, постепенно, пока возчик сидел молча у очага, сейчас темного и холодного, в его сердце начали проникать другие мысли — гневные, злые, как зимний ледяной ветер. В его поруганное жилище проник чужак. От двери тюрьмы его отделяло всего три шага. Один удар — и всё! «Еще убьете нечаянно», — сказал Тэклтон. Какое же это убийство — ведь он дал бы злодею время приготовиться и дрался бы с более молодым противником честно, лицом к лицу?
Мысль о более молодом противнике оказалась несвоевременной: она отлично легла на угрюмое состояние его разума. Это была злая мысль, побуждающая к мщению, которое превратит радостный и уютный дом в терзаемое духами место, мимо которого одинокие путешественники будут проезжать с опаской и страхом. А в безлунные ночи самым робким будут мерещиться в разбитых окнах борющиеся тени да завывания ветра.
Тот, чужак, моложе! Да — новый возлюбленный завоевал сердце, которое самому возчику так и не удалось завоевать. Возлюбленный из ее юных грез — о таком она думала и мечтала, по такому томилась, — а муж-глупец самонадеянно воображал, что она с ним счастлива! О, какая мука об этом думать!
Она сейчас наверху, укладывает малыша. Когда Джон угрюмо присел к огню, она подошла сзади и замерла — он не заметил: в своем великом несчастье он перестал воспринимать внешние звуки, — и поставила свою скамеечку у его ног. Он понял это, только когда почувствовал обращенный на него взгляд, а на руку ему легла женская ладонь.
Что было в ее взгляде — замешательство, непонимание? Нет. Он не поверил первому впечатлению и посмотрел снова. Нет, не замешательство. Это был нетерпеливый и вопросительный взгляд, но другой. Поначалу она смотрела встревоженно и серьезно, потом взгляд изменился: в нем проявилась незнакомая, дикая, ужасная улыбка от осознания его мыслей — а потом ничего, кроме стиснутых рук, закрывших лицо, склоненной головы, упавших на лицо волос — ничего.
Будь ему доступна в то мгновение вся сила мира, Божье милосердие так ярко пылало в груди, что обратить против Мэри хотя бы малую толику этой сокрушающей силы оказалось бы невозможно. Однако смотреть на то, как она скорчилась на низенькой скамеечке, на которой сидела и прежде, — и тогда он смотрел на нее с любовью и гордостью, такой невинный и веселый, — было нестерпимо; и когда она встала и вышла, плача, он испытал только облегчение от того, что сейчас рядом с ним пустая скамья, а не дорогое сердцу присутствие Крохи. Это само по себе было мучительнее всего, напоминая ему, как отчаянно одинок он стал теперь и как самая главная связующая нить его жизни оказалась разорванной в клочки.
Чем сильнее он ощущал это, чем сильнее крепло в нем понимание: пусть бы лучше она безвременно умерла, вместе с ребенком, даже тогда ему было бы легче, — тем сильнее и выше поднимался его гнев к врагу. Он огляделся в поисках оружия.
Вот на стене висит ружье. Он снял его и сделал несколько шагов в сторону комнаты вероломного нечестивца. Он знал: ружье заряжено. Смутная поначалу мысль пристрелить чужака как дикого зверя завладела им полностью, проникла в разум, разрослась до чудовищного размера, выдавив все иные, менее кровожадные мысли.
Нет, пожалуй, неточно. Новая мысль не выдавила стремления менее кровожадные, а постепенно их преобразовала. Превратила в кнут, который погонял его сейчас. Превратила воду в кровь, любовь в ненависть, доброту в слепую ярость. Ее образ, печальный, кроткий, все еще взывающий к его нежности и прощению с неодолимой силой, не стерся из его рассудка; однако, пребывая там, этот образ теперь гнал Джона к двери; это ее лицо заставило его вскинуть ружье к плечу и найти пальцем курок; это ее голос требовал: «Убей вора! Уничтожь его прямо в постели!»
Он перевернул ружье, намереваясь выбить прикладом дверь; он уже почти совсем размахнулся…
…когда внезапно в камине вспыхнуло пламя, и Сверчок за очагом завел свою трель!
Казалось, ничто не в силах привести Джона в чувство и смягчить. Однако безыскусные слова, которыми Мэри рассказывала ему о своей любви к этому сверчку, словно прозвучали снова, и их будто снова произносил сейчас ее подрагивающий, искренний голос. Милый голос… о, что это был за голос — голос семейного крова, он звал погреться у его огня, он пел о счастье — и он пробивался к лучшему в душе возчика, пробуждал его к жизни и к действиям.
Джон Пирибингл отпрыгнул от двери, словно пришедший в себя лунатик, и повесил ружье на место. Закрыл лицо руками — и вновь сел у огня, найдя облегчение в слезах.
Сверчок за очагом воплотился волшебным духом и так явился пред его глазами.
— «Я люблю его, — произнес потусторонний голос слова, которые Джон так хорошо помнил, — люблю за его безыскусные трели и за те мысли, которые дарила мне его музыка»
Возчик воскликнул:
— Да! Именно так она говорила! Да!
— «В этом доме живет счастье, Джон, и я люблю сверчка ради этого дома и этого счастья».
— Да, все было именно так, Господь свидетель! Она приносила в этом дом счастье, она была его счастьем — до сегодняшнего дня.
Голос произнес:
— Такая добрая; такая уютная, радостная, заботливая, веселая.
Возчик возразил:
— Другую бы я не полюбил, как любил раньше.
Голос поправил его:
— …как люблю.
— Как любил раньше, — снова возразил возчик; однако уже не так твердо, как прежде. Язык больше ему не повиновался и сам решал, что говорить.
Призрачный силуэт, заклиная, воздел руки.
— Во имя твоего собственного очага…
— …очага, который она осквернила, — перебил возчик.
— Очага, который она — так часто! — благословляла своим присутствием и освещала, — ответил Сверчок. — Очага, который прежде, до нее, был всего лишь кучкой камней, кирпичей и ржавым металлом, — стал Алтарем твоего крова, алтарем, на который ты ежевечерне приносил в жертву мелкие страстишки, себялюбие и пристрастия, — получая взамен спокойное расположение духа, доверие и полное любви сердце; так что дым от этого бедного очага был ароматнее самого дорогого ладана, сжигаемого перед самыми богатыми ковчегами в самых блистательных храмах этого мира! И все благодаря ей! Ради собственного очага, во имя всего, что было, — услышь ее! Услышь меня! Услышь все, что говорит языком этого очага и этого дома!
— И вступается за нее? — вопросил возчик.
Сверчок ответил:
— Все, что говорит языком этого очага и этого дома, да вступится за нее! Ибо за правду надлежит вступаться!
И пока возчик, спрятав лицо в ладони, продолжал сидеть в тяжелых раздумьях, за его спиной воздвигался призрачный Дух-хранитель, убеждая, уговаривая и показывая дивные образы, словно отражение в воде или стекле. И он, этот Дух, был там не один. Пол у очага, камин, ходики, трубка, чайник, колыбель, дверь, стены, потолок, лестничные ступени; повозка во дворе, шкаф в доме, все предметы обихода; все, на чем она оставила отпечаток своей души; все вещи и все места, которые, собственно, и были ею в горестных воспоминаниях мужа, — все эти составляющие дома и крова словно ожили и сделали шаг вперед. Крошечные феи, духи всего и вся, встряхнулись и взялись за дело. У них было много работы: воссоздать ее милый образ, сплести из всего, что находилось в комнате. Ухватить страдающего супруга за одежду и не отпускать — пусть смотрит, как они носятся вокруг призрачного образа Крохи, как обнимают его, как усыпают цветами. Своими крошечными ручками они возложили на ее голову венец. Чтобы показать, как любят, как ценят ее; и ни одна фея не сказала ни слова против!