Полная версия книги - "Рождественские истории - Диккенс Чарльз"
Как Клеменси, прежде ответа на заданный вопрос, раскрыла карман, заглянула в его зияющие глубины в поисках наперстка; как, не обнаружив его там, обратилась ко второму карману, высматривая искомое, словно драгоценную жемчужину; как вытряхивала оттуда друг за другом мешающие поискам носовой платок, свечной огарок, румяное яблоко, апельсин, счастливую монетку, куриную дужку, висячий замок, ножницы в футляре — слишком большие для человека, слишком маленькие для стрижки овец, — горсть бусин, несколько мотков ниток, игольницу, папильотки, печенье (все это она с глубоким доверием передавала на сохранение Бритту), — об этом мы рассказывать не будем.
Не станем мы также описывать и то, как мисс Ньюком отважно ухватила несчастный карман за глотку и не выпускала, полная решимости добыть необходимый предмет. Карман упирался; он крутился и извивался в руках хозяйки, и вся эта картина была полным нарушением анатомических правил и законов тяготения. Достаточно того, что наконец она триумфально водрузила на палец наперсток и погремела теркой для орехов: на их исцарапанной поверхности явственно виднелись следы скрупулезного изучения грамоты.
Мистер Снитчи подался в ее сторону.
— Наперсток, так-так. И о чем же он говорит?
Клеменси медленно поворачивала источник мудрости по кругу.
— Он говорит: «Прос-ти и от-пус-ти».
Оба законника весело рассмеялись.
— Как оригинально! — воскликнул Снитчи.
— Так просто! — вторил ему Креггс.
— Такое знание человеческой природы, — добавил Снитчи.
— А как помогает в жизни! — веселился Креггс.
Мистер Снитчи требовательно поинтересовался:
— А терка?
— «Со-де-янное вер-нется», — по слогам прочла Клеменси.
Мистер Снитчи хмыкнул.
— …и надает тебе по голове.
Клеменси неопределенно качнула головой.
— Не понимаю, где уж мне. Я-то не законник.
Мистер Снитчи резко развернулся к доктору, словно желая предупредить его возможную тираду.
— Боюсь, случись нашей доброй Клеменси стать юристом, она обнаружила бы, что этому правилу следует верная половина клиентов. Они зачастую эксцентричны и капризны, как мир из вашей философии, однако в этом тверды — и готовы во всем случившемся обвинять нас. Такая уж у нас профессия: мы ведь просто зеркало, ни больше, ни меньше. Понимаете ли, мистер Альфред, нам приходится слушать разгневанных рассорившихся людей, которые находятся не в лучшей своей форме, а им зачастую хочется затеять ссору и с нами: ведь мы просто отражаем эти их неприятные качества.
Мистер Снитчи приостановился.
— Полагаю, я говорю от своего лица и от лица мистера Креггса?
— Определенно, — подтвердил Креггс.
И мистер Снитчи счел разумным вернуться к бумагам.
— Таким образом, если мистер Бритт любезно обеспечит нас каплей чернил, мы поставим подписи, заверим, запечатаем и вручим бумаги со всей быстротой, — или дилижанс проедет мимо прежде, чем мы поставим последнюю точку.
Если можно судить о человеке по внешнему впечатлению, то существовала вполне реальная вероятность, что дилижанс проедет мимо прежде, нежели мистер Бритт осознает обращенные к нему слова: он пребывал в состоянии отрешенности, прокручивая в голове беседу доктора с гостями. Он не понимал, чью сторону принять: доктора в споре со стряпчими, стряпчих в споре с доктором, законников в споре с их клиентами, — и предпринимал жалкие попытки вписать наперсток и терку для орехов — совершенно новая идея! — в качестве краеугольного камня усовершенствованной философской системы. Говоря коротко, он по-прежнему пребывал в некоем состоянии умопомрачения, запутавшись так же, как путаются в выборе пути его исторические прототипы — нынешние бритты.
Однако Клеменси, его добрый гений, — хотя Бритт был самого низкого мнения о ее умственных способностях (ведь она крайне редко тревожила себя рассуждениями абстрактного свойства и всегда оказывалась под рукой в нужное время в нужном месте), — в один миг принесла чернила и привела беднягу в чувство традиционным способом: путем приложения острого локтя. Привела в чувство даже в более буквальном смысле, чем можно было ожидать, так что Бритт задвигался бодро и быстро.
Как он страдал от дурных предчувствий, нередких для людей его положения, для коих обращение с пером и чернилами — событие отнюдь не рядовое; как опасался поставить подпись под такой гигантской, непредставимой суммой денег; как пошел на это против воли, по жесткому настоянию доктора; как требовал времени, чтобы исследовать написанное прежде, чем ставить подпись (зачем? он все равно не понимал ни слова); как вертел листы, ища на обороте следы обмана; как черканул в конце концов сведенной судорогой рукой нечто невнятное и снова посмотрел, нет ли где какого жульничества; как, поставив, наконец, подпись, впал в отчаяние, словно сам утратил только что собственность и права, — о, будь у меня время, это следовало бы поведать со всеми подробностями.
А еще о том, как он провожал взглядом уносящий его подпись портфель, ставший для него отчего-то невероятно важным; как Клеменси Ньюком, восторженно смеясь от осознания собственной важности и значимости, заняла весь стол, распростирая локти, словно парящий орел, и оставляла свой след на документах. Можно сказать, она отведала чернил, как послушный некогда укротителю тигр отведал крови. Она теперь испытывала только одно страстное желание; высунув язык, склонив голову к левой руке, помогая себе всем телом, она писала свое имя во всех мыслимых местах.
Коротко говоря, доктор освобождался от фонда и от всякой ответственности; Альфред же принимал на себя и то и другое и мог теперь с чистым сердцем открывать новую страницу жизни.
— Бритт! — приказал доктор. — Беги к воротам, высматривай дилижанс. Время, Альфред.
— Да, сэр.
Молодой человек торопливо повернулся.
— Дорогая Грейс, одну минуту! Мою Марион — такую юную, такую прекрасную, такую всеми любимую, единственную любовь моего сердца, единственную драгоценность жизни — Грейс, помни, я оставлю Марион твоему попечению!
— Марион всегда была моей главной заботой, Альфред. А сейчас я стану заботиться о ней за нас двоих, поверь.
— Грейс, я верю. Я знаю, именно так и будет. Как можно видеть твое лицо, слышать голос — и не верить? Ах, Грейс! Мне бы твою выдержку и хладнокровие, — как смело я бы покидал вас сегодня!
Грейс улыбнулась.
— Правда?
— Да, Грейс. «Сестра» — мне хочется назвать тебя именно так.
— Ну так назови, — быстро откликнулась она. — Я буду только рада. Так и называй.
— Сестра, да. Мы с Марион полагаемся на твои верность и стойкость. Ах, если бы я мог взять их с собой, насколько легче мне было бы вас покидать!
— Дилижанс уже съезжает с холма! — объявил Бритт.
Доктор вздохнул.
— Время летит, Альфред.
Марион стояла в сторонке, опустив глаза; однако после этой фразы возлюбленный нежно подвел ее к сестре и препоручил ласковым объятьям.
— Я уже говорил Грейс, дорогая Марион, что оставлю вас ее попечению. И когда я вернусь и попрошу свою драгоценность назад, дорогая, и нас свяжут узами брака, мы с радостью сделаем все, чтобы Грейс была счастлива; станем предугадывать ее желания — чтобы показать ей свою признательность и любовь и вернуть долг за то огромное, что она сделала для нас.
Он держал нареченную невесту за руку; второй рукой та обнимала сестру. Марион взглянула Грейс в глаза: такие спокойные, ясные, полные жизни, — и в ее взгляде было одновременно и обожание, и печаль, и восхищение, почти благоговение. Марион смотрела на лицо Грейс, словно на лицо ясного ангела. Спокойное, ясное, полное жизни, это лицо обратилось к ней и ее возлюбленному.
— И когда придет время, а оно придет, — мне странно, что оно не пришло до сих пор (однако Грейс лучше знать, когда наступит пора, Грейс ошибаться не может, ведь не зря ее имя значит «Провидение»), — когда наша сестра пожелает найти друга, которому захочет открыть сердце — как мы открываем свои сердца ей — вот тогда, Марион, мы докажем ей свою верность и преданность! И какое счастье будет осознавать, что она, наша милая добрая сестра, любит и любима!