Полная версия книги - "Моя новая жизнь - Журно-Дюрей Анук"

Она оказалась высокой, худощавой, с ног до головы одетой в «джинсу», только кроссовки были красными. Она посмотрела на мои собственные (розовые), и, думаю, именно в этот миг я решила, что мы с ней обязательно подружимся.

Вход в кафетерий находился в углу патио — маленького внутреннего дворика, закрытого стеклянной крышей и украшенного пышно разросшимися растениями. Когда мы вошли в зал — белые стены, пол покрыт черной плиткой плюс самая современная мебель, — он уже был заполнен студентами. Шарлотта решительным шагом двинулась через толпу, сделав мне знак следовать за ней. Мы прошли в другое помещение, поменьше; оказалось, это зал самообслуживания: перед прилавками с едой выстроилась небольшая очередь.

— А ты уже неплохо здесь освоилась!

— Кузина мне здесь все показала, — пояснила Шарлотта. — В июне я несколько раз приходила к ней сюда и даже встречалась с преподавателями. А ты — нет?

— Нет. До сегодняшнего утра я здесь не бывала.

Шарлотта удивленно на меня уставилась:

— И как? Считаешь, много потеряла?

— Вовсе нет, я быстро привыкаю к новому.

Это правда. Возможно, это из-за того, что я часто путешествовала вместе с родителями и одна ездила в Лондон. В любом случае я, странное дело, чувствовала себя в Академии моды как дома.

— Ну и прекрасно. Ты откуда приехала?

— Из Парижа. А ты?

— Я из Ислингтона, это район Лондона, в котором не слишком-то много зелени! Поэтому в Хэмпстеде я себя чувствую так, словно приехала в деревню… Где ты живешь?

— На улице Ламбе Кресент. Живу в съемном доме с двумя соседками, в пятнадцати ми-нутах пешком отсюда.

— Я тоже снимаю квартиру совместно, недалеко отсюда, на Вуд-роуд. Если ехать на велосипеде, дорога занимает десять минут. Но когда холодно, я езжу на автобусе!

Заказав две чашки чая, Шарлотта выбрала для себя несколько шоколадных батончиков, а я — пшеничную лепешку с вареньем, запечатанную в пластиковый пакетик (я его еле-еле разорвала). Я умирала с голоду, хотя и плотно позавтракала утром. Переживания разжигают аппетит!

С взаимного молчаливого согласия мы вышли в залитый солнцем дворик и устроились перекусить на скамейке, продолжая болтать. Наша первая лекция — социология моды (опять теория!) — начиналась в одиннадцать часов. У нас оставалось еще пятнадцать минут, чтобы насладиться теплым воздухом, таким редким для Англии!

Потягивая чай, мы обменивались впечатлениями о первом учебном дне. В основном наши мнения совпадали: речи мадам Бальмор и ее приспешников показались нам наводящими скуку из-за обилия стандартных фраз, однако перспектива общения с людьми, близкими к таким знаменитым модельерам, как Кельвин Кляйн, нас воодушевляла.

Вдруг Шарлотта окликнула какую-то невысокую, пухленькую рыжеволосую девушку в зеленом комбинезоне, высоких, усаженных заклепками кроссовках и с двумя косичками, торчащими в разные стороны, как у Пеппи Длинныйчулок. Я сразу же подумала, что она явно стремится одеваться (и причесываться!) не как все. В ее образе было что-то от хиппи, тяжелого рока и маленькой девочки одновременно.

— Кара!

— О, приве-е-етик! — пропела Кара, направляясь к нам.

Следом за ней шагали какой-то вихрастый, светловолосый, довольно милый парень, одетый во все черное в стиле гранж, и постриженная «под мальчика» худенькая брюнетка в модном длинном платье в цветочек, в духе хиппи.

— Ну что, вот и учебный год начался. Все путем? — спросила рыженькая у Шарлотты.

— Все путем. Только Бальмор очень долго разводила говорильню. Кстати, познакомься: это Грейс, я уже ей о тебе рассказывала. Грейс, а вот и моя кузина собственной персоной.

— Привет, Грейс, — мягко произнесла Кара.

— Привет…

— Ну, что, Лолотта не слишком тебя донимала?

«Лолотта»?

Я быстро взглянула на Шарлотту, но та, не обращая на меня внимания, смотрела на свою кузину.

— Кара!

— Что?

— Не называй меня так!

В сине-зеленых глазах Кары промелькнул насмешливый огонек.

— Извини, не сдержалась. Детские воспоминания! — добавила она, обращаясь ко мне. — Когда мы были маленькими, Шарлотта была Лолоттой, а меня она называла Ка…

Она с горестным видом умолкла. Я рассмеялась, угадав непроизнесенное слово [18].

— Честное слово, старушка, ты переходишь все границы, — пробурчала Шарлотта. Она вдруг сильно побледнела.

От гнева? Из-за такой малости? Видимо, Кара и сама удивилась такой реакции, потому что тут же заявила, что просто поддразнивала кузину.

— Пытаясь меня опозорить? — перебила ее Шарлотта.

— Ну, прости, Шарлотта! — Кара скорчила виноватую рожицу. — Ты не с той ноги сегодня встала, что ли? Ладно тебе…

Она обняла Шарлотту, и та наконец улыбнулась.

— Вот и славно. А в качестве извинения приглашаю тебя на вечеринку, которую мы организуем на Хеллоуин, — продолжала Кара. — С Кэтти и Джои.

Кара указала на двух сопровождавших ее ребят.

— Мы еще не решили, какой дресс-код объявить, но как только определимся, я дам тебе знать. Ты же передашь информацию Грейс, ладно?

Кара подмигнула мне и танцующей походкой удалилась. Кэтти и Джои, так и не проронившие ни слова, двинулись за ней.

Какое-то время Шарлотта задумчиво смотрела им вслед, а я не решалась возобновить прерванный разговор: тон, которым моя новая знакомая разговаривала со своей кузиной, несколько выбил меня из колеи.

— Чертова Кара, — пробормотала Шарлотта.

Потом вдруг посмотрела на меня, словно только что вспомнила о моем присутствии.

— Извини…

— За что ты извиняешься? Ой, уже две минуты двенадцатого! — воскликнула я, взглянув на мобильник.

— Уже? Скорее!

Бросив стаканчики из-под чая в мусорку, мы помчались в аудиторию номер два. Какое счастье, что Шарлотта хорошо здесь ориентируется… Если бы не она, я, несомненно, опоздала бы на лишние пять минут!

День пролетел очень быстро… Так всегда происходит, когда заинтересован в том, что делаешь. Семь часов непрерывных занятий пролетели, как несколько минут. Еще одно доказательство того, что время удивительно относительная штука! Вот, кстати, господин Деви, наш преподаватель социологии моды, до смешного походил на Альберта Эйнштейна, гениального изобретателя теории относительности: невысокий, худощавый, довольно длинные седые волосы, к тому же весьма растрепанные, маленькие круглые очки… Он рассказывал с жаром, не глядя в свои записи, расхаживал взад-вперед и размашисто чертил эскизы на доске, словно на него неожиданно накатывало вдохновение. В какой-то миг, взглянув на Шарлотту, я заметила, что она слушает как зачарованная. Она мне улыбнулась. Мы понимали друг друга.

Во время перерыва на обед мы снова устроились на скамейке: поедали сэндвичи, грелись на солнышке и обсуждали пройденный этим утром материал. Ни у нее, ни у меня не возникало желания влиться в толпу студентов, набившихся в кафе. Потом мы стали рассказывать друг другу о себе. Мать Шарлотты держала магазинчик, торгующий товарами для оформления интерьера, отец работал страховым агентом; еще у Шарлотты были младшая сестра и кот. Вот только она своего питомца с собой не привезла. Услышав, что я приехала с Дидоном, она вытаращила глаза.

— Слушай, ты, наверное, очень его любишь! Дидон! Верно, его зовут Дидон!

Шарлотта расхохоталась… и я тоже.

Во второй половине дня мы провели целый час в «материалотеке», где узнали много нового благодаря Сью Лоуэлл, молодому специалисту по пластическим искусствам; она читала у нас лекции несколько раз в неделю. Эта брюнетка, собиравшая свои длинные волосы в «конский хвост», показалась нам благородной и увлеченной предметом. Она знала все на свете про мир тканей… И, показав нам пещеру Али-Бабы — нашу будущую пещеру, переполненную образцами всех сортов, — она на два часа отправила нас в мастерскую свободного творчества.

Эта мастерская, вне всякого сомнения, должна была стать одной из моих любимых.