Полная версия книги - "Купание в Красном Коне - Яковлев Александр Алексеевич"
— …С Леончиком на руках, через всю страну на поезде — в Азию к мужу. Вместо двух суток ехали неделю. Машинист — казах, что ли? — останавливал поезд, завидя первого встречного. Как же — большой человек, поезд водит, не верблюда… Собирались его соплеменники, чай пили. А он им что-то долго рассказывал. Все они с уважением его слушали. В вагончиках же — духота, пыль, крик… Дети… Да что дети? Взрослые чуть с ума не посходили. Воды не достанешь… Как доехала?..
Я убираю продукты в холодильник. За окном — дружный рев. Забили.
Валерия Георгиевна продолжает, я присаживаюсь к столу, разглядываю фотографии на стенах, старую, но крепенькую еще мебель, небольшой телевизор, накрытый салфеточкой.
— Мы с Шевелевым, то есть — с мужем моим, никому не признавались, что у нас семья. Комнату он снял на отшибе, чтобы никто нас вместе не видел. Почему? Даже и не знаю. Смешные были… Устроилась я в поликлинику. Молодая, да и красивая, говорят, была, веселая. Ну и главный врач, вижу, все посматривает. А с питанием тогда худо было. Вот он меня и приглашает однажды. Пойдемте, мол, Валерочка, в обеденный перерыв со мной. Отказаться было почему-то неудобно, ну и я пошла с ним. Он меня даже под ручку взял. И привел в столовую для местного начальства. А там, представьте, подавали пельмени. Самые настоящие, очень вкусные. Домой пришла, Шевелеву рассказываю… Он не обиделся, посмеялся. Ешь, говорит, поправляйся, а то вон, Лёнька какой дохлый, молока мало… Только на следующий день главный врач опять меня приглашает. Я отказываюсь, а он обижается. Ну, думаю, последний раз, так ему и сказала. Пришли мы в столовую, опять подают пельмени. Вдруг откуда ни возьмись — Шевелев. Со стройки, прямо в сапогах. Рубаха и штаны в извести. На него косятся, официантка кричит. А он прямо к нам за стол, берет у меня вилку из рук, да и в мою тарелку. «Дай-ка, — говорит, попробую. — Давно такого не едал…» Главный врач, смотрю, побагровел. «Да я вас… Да вы… На дуэль вызову, мерзавец вы эдакий!» Потом все вместе долго смеялись… Славные были люди… А лампочку вы сможете вкрутить мне в люстру?
Под хлопки и свист за окном я карабкаюсь на стол, подстелив газету.
— А ночью однажды — стук в дверь. Шевелев открывает, а там… Ну по нынешним временам, милицейская, скажем, машина. За мной приехала. Перепугались мы… А меня привезли в местную тюрьму. Там в камере на полу сидят человек двадцать здоровенных мужиков. И лица у всех в крови. Подрались, что ли… Офицер мне и говорит: вы их, мол, помажьте чем-нибудь, красавцев этих. А они, бедолаги, сидят и смотрят на меня так… Я не знаю… У кого-то и слезы на глазах. Сама чуть не реву, зеленкой мажу. Вернулась домой — Шевелев ни жив ни мертв с Леончиком на руках… Только на следующую ночь опять за мной приехали. Они, видно, нарочно теперь разодрались. Я им и говорю: ребята, я ведь все понимаю, я к вам и так буду приходить, осмотры делать. Вы только не деритесь каждый день — у меня ребенок дома маленький. Так и ничего. Раз в неделю посещала их. Как дети — с любой ерундой на осмотр просились… Вот и спасибо вам. Пожалуйста, вот пять рублей. Ничего не много. Вы ведь тоже не мальчик — по столам лазить. Да и я хитрая. Вдруг еще лампочка перегорит? А вы мне, надеюсь, за те же деньги…
Дед Астахов тоже сует деньги, смущенно кряхтя.
— Прости, сынок, слаб оказался, — говорит он, усаживаясь на прочнейший табуретище в почти пустой своей кухне с закопченным потолком. — Но слушай дальше. Про коней-то помнишь? Ну так вот. Обратно когда возвращались с конями, так плыли на корабле. Всех и укачало, кроме меня. Я в свое время по пустыням на верблюдах много езживал. Так там та же качка. Привык. Секунд!
Пока дед занят в своем чулане, я думаю о том, что врач Валерия Георгиевна нашла бы что рассказать деду. Да и послушать бы ей тоже нашлось что…
— Сижу на корабле в буфете. А там эти — гарсоны по-ихнему. Что ни мужик, то гарсон. Представляешь? Один, смотрю, по-русски здорово шпарит. Разговорились мы с ним за чаркой. Так что ж ты думаешь? Белогвардеец, сукин сын! Не из графьев, конечно, а наш, скажем, унтер Ванька из-под Калуги. Дела! Корабль мотает, все в лежку, а мы с ним хлещем водку в буфете, да за Русь правдой-маткой по мордам друг другу… Секунд!
Дед еще и сейчас крепок, и если бы не пил… А что было бы? Бегал трусцой? Такие трусцой не бегают…
— Короче, сцепились мы с ним крепко. Я ему: «Что ж ты, гнида? За жратву продался?» А он: «Ты жратвой меня не попрекай, она мне тоже достается будь здоров. А вот что вы с Россией сделали? Да за это…» Он — меня за грудки, я — его… И вот этими самыми аргументами (дед показывает здоровенный кулак) по фактам! Только сопли засвистели! Секунд!
Дед молодецкой походкой удаляется. На этот раз надолго.
Голос, заказывающий мне по телефону продукты, показался мне молодым. Когда я звонил уже в дверь, тот же голос откуда-то из глубины квартиры крикнул:
— Открыто!
Ориентируясь на голос («Сюда, пожалуйста…»), я прохожу в громадную кухню, где в беспорядке на столах, стульях и подоконнике разбросаны журналы, книги, какие-то тряпки. И рядом с холодильником стоит диван, на котором, укрытая клетчатым красным пледом, возлежит еще совсем юная девчушка. Не отрывая глаз от экрана телевизора, стоящего на тумбочке напротив дивана, она произносит скороговоркой:
— Все правильно, правильно. Вы попали по адресу. Кефир. Главное — кефир. Вы принесли? Остальное ничего, а вот кефир… Поболтайте, пожалуйста, и откройте бутылку… Благо-да-рю. И заодно простите тут же меня. У меня денег — ни копья. Так и живу — в кредит.
Тут она отрывает свой взгляд от телевизора и смотрит исподлобья.
— Но когда-нибудь я ведь поправлюсь? Вы верите? Имейте в виду: если вы в это не верите, то и у меня пропадет часть моей надежды.
— А что с тобой, дочка? — спрашиваю я, привычно думая: «Ну дает молодежь!».
— Выключите, пожалуйста, телевизор. Благодарю. А то я не смогу вам толком рассказать. Но только, если вам действительно интересно. Иначе я ничего не скажу. Поклянитесь, что вам интересно.
— Клянусь, что мне безумно интересно! — говорю я со всем энтузиазмом, который во мне еще остался после целого дня выслушивания историй о жизни, обитающей в них. — Ну?
— И не смейтесь. Хотя мне самой иногда смешно. А иногда плакать хочется. Особенно, когда ломаешь ногу.
— Ну еще бы, — говорю я, облегченно вздыхая. — Конечно, приятного мало. Но это — дело поправимое. Пару неделек в гипсе, и все дела…
— Первый раз так и было. Да и во второй раз.
— Был еще и второй? Многовато.
— Да. А третий и четвертый заставили меня крепко задуматься…
— Постой, постой, — говорю я. — Так ты что? Четыре раза ломала ногу?!
— И не одну, а обе. И один раз руку.
— А сейчас что?
— Ничего.
— То есть? Что с ногами и руками?
— Я же говорю: ничего. Все в порядке. Вы не поняли.
— Брр… Так ты здорова? А чего же ты…
Я замолкаю, потому что на глазах у нее наворачиваются слезы. Глаза у нее большие, зеленые. Вот достанется кому-то красавица…
— Ну-ка, ну-ка, — говорю я. — В чем дело?..
— Вот и вы не верите-е… И он не вери-ит…
— Ну кто такой «он», я, пожалуй, догадываюсь. А ты кончай реветь и расскажи, зачем и почему ты лежишь, коли здоровая? И кстати, где твои родственники?
— Я бою-усь…
Я подношу ладонь ковшиком к ее лицу.
— Вот еще наплачь мне полную ладошку и довольно. Чего ты боишься?
— Вставать.
Но слезы при виде ладошки прекращаются.
— Вот теперь понимаю, — говорю я. — Боишься, что встанешь, и опять… Да? Но ведь придется. Нет у врачей такого диагноза: боязнь ходить своими ногами. Как дальше-то жить будешь? Вставай. Давай попробуем. А то ведь совсем отучишься…
Она смотрит на меня со страхом.
— Нет, нет. Лучше в следующий раз. Вы ведь еще придете?
— Конечно приду. Но зря ты откладываешь. Подумай! Да, так где же твои родственники?
— Я обязательно подумаю, — говорит она, словно не слыша вопроса о родственниках. — И обязательно попробую с вами в следующий раз.