Полная версия книги - "Шлюха - Аркан Нелли"
А я должна держаться прямо, чтобы отсрочить миг, когда меня настигнет такой же, как у нее, сколиоз, когда он одолеет меня, согнув пополам, когда такой же, как у нее, горб будет пригибать меня все ниже за глажением, нет, нельзя, об этом и речи быть не может, только не сейчас, главное, держаться прямо и носить накладные ногти, а моя кожа, что делать с ней, кроме как покрыть ее другой кожей, спрятать то, что в конце концов появится на поверхности, жилки и блеск, а силикон для губ, с чего бы мне жить без губ, почему я должна выставлять напоказ эту щель, через которую могу извергнуть лишь свое отвращение к ней, да, деньги для того и нужны, чтобы отделиться от матери, дать себе собственное лицо, порвать с этим проклятием уродства, которое так гнусно передается по наследству к великому несчастью юных старлеток и будущих телок, грядущих шлюх, которым захочется щеголять своей белокуростью перед всем кварталом и которым дадут понять, что нельзя стареть, ни в коем случае, надо оставаться игривой и бездетной, чтобы возбуждать мужчин между двумя деловыми свиданиями, мама, папа, скажите, кто самая красивая, конечно же это не я, мой нос, мои груди и мои ляжки, что я могу с ними поделать, кроме как разбазарить по всему свету, передать в дар науке, сослать в хирургический кабинет, что я могу поделать с собой, кроме как держаться подальше от того, что осталось от моей матери, от желания моего отца, и если я считаю себя такой уродиной, то наверное из-за всех этих девиц, по крайней мере мне так кажется, из-за всех этих телок в наваленных тут иллюстрированных журналах, которые так и просятся, чтобы их рассмотрели повнимательнее, одну за другой, и все они одинаковые, эти телки, что на телевидении, что на улицах, юные четырнадцатилетние куколки, нахваливающие новый крем от морщин, с маленьким носиком и пухлыми губками, с загорелыми попками и твердыми сосками, торчащими из-под коротеньких маечек, достаточно ли они миловидны, вы говорите да, я это чувствую, и это не вопрос, потому что пока есть вопрос, есть и надежда, что ошибаешься, а у меня нет ни надежды, ни планов обзавестись ею когда-нибудь, нет у меня и вопросов, потому что я уже разучилась обманывать себя, я знаю о себе все, или уже ничего не хочу знать, что одно и то же, а впрочем, если бы вы мне заявили, что не хотите их, я бы вам плюнула в лицо, а если бы вы мне признались, что да, это правда, я бы тоже плюнула, потому что мне плевать на других, главное то отвращение, которое я испытываю оттого, что я ничтожество, личинка, порождение другой личинки, отвращение к матери, которую я ненавижу каждую минуту даже в самых дальних своих задних мыслях, и если я ненавижу ее до такой степени, то не из-за ее тирании, не из-за власти, которую она коварно обрела надо мной, нет, но за ее личиночью жизнь, за жизнь, в которой она только и делает, что ерзает на одном месте, ворочается в своем бессилии, за ее нытье от невыносимости быть собой, безразличной моему отцу, за ее жизнь с мыслью, что отец изводит ее и хочет ей зла, но мой отец ничего не хочет ни ей, ни от нее, у него нет к ней ни любви, ни ненависти, и он только из жалости не уходит на своем паруснике в кругосветное путешествие, и она это знает, но ничего не делает, впрочем, делала ли она хоть что-нибудь в своей личиночьей жизни, только ерзала да ныла, шлеп-шлеп со спины на живот и обратно, сгибалась да разгибалась в супружеской постели, умирала под брачным покрывалом оттого, что она личинка, Спящая красавица, и вовсе не красавица, и даже не спящая, ведь, чтобы спать по-настоящему, здоровым сном, как спят спокойные матери, надо уметь жить без моего отца, а я вам говорю, что она без него не может ни спать, ни просыпаться, ни даже есть, она без него не может, а он ее не хочет, а он не обращает к ней ни одного жеста, который она все ловит глазами, как собака, ждущая часа прогулки.
И вот я сама хнычу тут, плод сексуально невозможного, но все ж таки случившегося отклонения, и долго ли еще мне придется прочищать себе мозги, избавляя их от изъяна, почему бы просто не вышибить их градом пуль, размазать себя по стенам комнаты, переполошить соседей и вынудить весь дом погрязнуть в этом деле, в деле шлюхи, умершей из-за того, что слишком ненавидела она свою мать, почему бы окончательно не испортить работу хирурга, который укоротил мне нос и добавил полноты губам, лучше уж пусть очередной клиент прибьет меня раз и навсегда, чтобы заставить умолкнуть, потому что сама я не остановлюсь, а даже если остановлюсь, то это не остановится, это продолжится еще сильнее за моими глазами, в замкнутом кругу моей мысли, извращенной уродством моей матери, нет, в конце концов, умереть не так-то легко, легче болтать, превращаться в личинку, хныкать, впрочем, моя мать так ведь и не умертвила себя, а почему, не знаю, наверняка потому, что нужна сила, чтобы перерезать себе вены, потому что для того, чтобы убить себя, сначала нужно быть живым.
Вот почему я живу одна, и нет мужчины в моей жизни, и я не сижу дома, чтобы ждать его с работы, готовить ему ужин, строить планы на летний отпуск, нет, я предпочитаю наибольшее их количество, скопление клиентов, преподавателей, врачей и психоаналитиков, у каждого своя специальность, каждый возится с той или иной частью меня, способствуя моему общему здоровому развитию, один-единственный мужчина в моей жизни был бы опасен, слишком уж много ненависти во мне, одной головы для нее маловато, мне нужна планета, весь род человеческий, а впрочем, что я могла бы ему предложить, ничего, продолжение моей матери, труп, вылезающий из постели, чтобы помочиться, чтобы продемонстрировать свою агонию в этом ползанье туда-сюда между постелью и ванной, я ничего не смогла бы ему предложить, и он мне, впрочем, тоже, он мог бы только вопрошать меня взглядом, искать во мне что-то, за что можно ухватиться, что-то жизнестойкое, что он мог бы заметить с расстояния, вроде рук, борющихся на ляжках моей матери, вроде ее навязчивого стремления быть личинкой, изъясняющейся кончиками пальцев, да, этот мужчина стоял бы на пороге, готовый уйти в любой миг, и он бросил бы меня, сначала все откладывая и откладывая свой уход, а однажды ушел бы по-настоящему, без возврата в перспективе, и в тот день живущая во мне пустота разрослась бы безмерно, это был бы последний удар, нанесенный небытию, которое взорвалось бы наконец, найдя выход и простершись так далеко, как только возможно, до самых пределов этого мира, из которого я по-прежнему изгнана, добровольно или почти, и куда никогда не была звана, или очень редко, разве что моими клиентами, быть может, и ради самой малости, почти пустяка, ради болезненного наслаждения, словно вырванного у их уставшего члена.
И если бы я любила какого-нибудь мужчину так сильно, чтобы умереть из-за его ухода, то разве не было бы это любовью личинки, любовью, которая искала бы уголки потемнее и извивалась бы вокруг самой себя из-за своей неразделенности, ну да, я ведь не умею любить настоящей любовью, которая ничего не просит, все отдает, вплоть до жизни, и не какой-нибудь жизни, а героической, исполненной отваги, любовью пророка, старого мудрого мужчины, у которого уже не стоит, нет, я умею любить только любовью прощания, любовью ухода от меня куда подальше, которая в любом случае отвратила бы вас, даже если бы вы очень сильно старались и наступали себе на горло, я бы вам вернула образ того, что мне самой было дано, но это так мало, скажете вы, то, что мне было дано, хотя это еще так себе, мало не значит ничего, это минимум, потребный для жизни, скелет, покрытый плотью и несколькими хлопками по спине от икоты, двумя-тремя взмахами расчески и новым платьем в начале учебного года, и, если хорошенько подумать, я больше-то и не помню о том прежнем времени, о старом добром времени молочных леденцов и игр в классы, о времени кузенов и кузин, которые, спустив штаны за сараем на заднем дворе, смеялись, видя себя мальчиками и девочками, о времени, когда я сама была маленькой девочкой, помню краешек грозовой тучи на горизонте, больше почти ничего, но я уже была восприимчивой куклой и не хотела ходить растрепой, мне уже начинали указывать пальцем на то, что вылезало наружу, руки во рту, палец в носу, круглое пятно крови на моем пораненном колене, на белых колготках, но та, на кого показывали пальцем, была уже не совсем я, это была пустота, покрывавшая прахом мою личность, прахом ничтожества, которая в конце концов все заполонила собой, заняла то место на пороге жизни, которое мне надо было суметь занять самой, и уж лучше бы я гордо потрясала красным пятном на своих белых колготках перед лицом обвинителя, лучше бы я и дальше ковыряла в носу, забыв о вульгарности жеста, заменив его противоположным, подвиг ребенка, который ищет, откуда он взялся, который касается самого запретного из того, что составляет его суть, но как я могла поступать иначе, я, видевшая только то, что могло сделать из меня существо, предпочитаемое другому, которое скорее то, чем это, скорее хорошее, чем плохое, скорее красивое, чем некрасивое, что я могла знать о хорошем и плохом, о красоте и уродстве, я, всегда все делавшая невпопад и попадавшаяся с поличным, я, ревевшая оттого, что моя желтая жилетка была слишком желтой, оттого что младенец Иисус под рождественской елкой был слишком велик, чтобы поместиться на руках у Марии, оттого что учившая меня музыке сестра, раздраженная моей медлительностью, переворачивала страницы нотной тетради слишком быстро, словно это могло ускорить бег моих пальцев по клавишам, что я могла об этом знать, ничего я об этом не знала, да и по-прежнему ничего не знаю, я могу только предполагать, на что скоро станут показывать пальцем, на живот, округляющийся год от года, на седые волосы, которые я буду прятать под краской, на отметины, оставшиеся на мне после хирургических операций, и этому не будет конца, слишком тонкие губы, исчезающие с лица, прячась от невесть какой внешней опасности, кожа, которая покраснеет из-за миллиарда испещривших лицо лопнувших сосудиков, да, надо сказать, что это и есть уродство, подробный перечень ущерба, список подлежащего устранению, о пятнах же, покрывающих остальное, имеющееся в виду, говорить не хочется, потому что ничего особо шокирующего нет ни в симметричных ушах, ни в голубых глазах, ни в маленьких ступнях, ни в руках пианистки, ни в пупке точно на своем месте, ни в талии, ни в бедрах, которыми я верчу во все стороны, сидя на члене моих клиентов.