Полная версия книги - "Едукарь - Коллектив авторов"

Я прокрался в зал, вклеил куда надо свои страницы и стал ждать утра. Походил из угла в угол, глянул на часы и решил ждать лежа.

На папину фуражку приземлилась огромная муха. Папа вскинул к козырьку руку в белой перчатке, муха нехотя оторвалась от белоснежного муходрома, покачала тяжелым брюшком над папиной головой и шмякнулась назад.

Оркестр заиграл что-то громко-экзотическое.

Я проснулся. В соседней комнате экзотическим голосом кричала мама.

Я бросился к родителям сломя голову.

Мамин крик оформился в слова:

— Луиджи! Что с тобой?!

Я вдруг припомнил, что папу зовут не Сережа, а Луиджи и что мой папа... чернокожий.

Дверь спальни распахнулась, родители уставились на меня и мама возобновила свой экзотический крик. Папа дернул меня за руку к зеркальной двери шкафа. Там мы с ним отражались. Мой чернокожий папа и я — вылитый отец. Такой же чернокожий и кучерявый.

Мама опомнилась первой:

— Представляете, мне приснилось, что Сережа белый!... То есть Луиджи. А во сне ты был Сережа и белый. И Эдик был белый. Мне стало страшно и я проснулась. Или наоборот — я проснулась и мне стало страшно. Потому что я увидела, как на самом деле, и поняла, что я же не могла бы вас любить другими... или могла бы. — Мама мотнула головой, стряхивая сон: — В общем, ерунда какая-то! Давайте завтракать!

Папа дергал кудряшки на своей макушке, задумчиво уставившись в зеркало. Похоже, ему тоже что-то приснилось.

Я убежал в кухню чистить авокадо, мама достала вчерашний кускус, заглянул папа в белом костюме:

— Я от завтрака воздержусь. В посольстве кормят как на убой.

— Ты сегодня опять в посольство? — мама поправила папе галстук.

— Приехал мой одноклассник из иезуитского колледжа, нельзя не пойти, — папа вздохнул. — Вчера была делегация наших врачей на слет кардиохирургов... Позавчера была певица Ннека... замечательная певица, но... Мне уже не верится, что я смогу когда-то снова преподавать музыку... как я был счастлив с моими студентами!

Мефодий Маркович подстерег меня возле дверей школьной библиотеки.

— В советские времена, когда царили произвол и притеснение, а прозаик М. Ласточкин был еще поэтом, ему подарили буржуйскую паркеровскую ручку, чтобы расписаться в получении литературной премии. Ручка оказалась с чуждым уклоном, и поэт Ласточкин создал кляксу на важном для бухгалтерии документе. Каковую кляксу он тут же попытался опротестовать в обкоме с целью продолжения процедуры получения наличной премии. Однако получил разъяснения: «Писатель у нас свободы не имеет, а потому вместо денежной премии получает полное собрание сочинений руководителя страны. А буржуйская клякса имеет иллюзию свободы и помещается в рамку на стену в музее соцреализма».

А при этом, Эдуард, данная историческая клякса обладает свободой воли и умеет распространяться в любые документы. То есть не такая уж маленькая «иллюзия свободы», как выразился товарищ из обкома. Тебе не надо знать, что такое «обком». Усвой вот что: эта паркеровская клякса и есть печать неприкосновенности.

Увидев меня около библиотеки, Мефодий Маркович дернул мой воротник так, что я ввалился в библиотеку, и запер дверь. После чего стал читать мне свою лекцию.

— Мефодий Маркович, я не понимаю...

Библиотекарь не дал договорить:

— Все ты понимаешь, мой чернокожий чернокнижник... На тех, у кого есть печать неприкосновенности, твоя магия не действует.

— То есть...

— У меня есть печать. И у Мирона Ласточкина она есть. Не будь этой печати, он мог бы заметить, что над ним смеются. А так он защищен от возможности что-либо понять... Но для умного человека все совсем наоборот. Я знаю, чем ты занимаешься. Я помню, что вчера ты был белокожим оболтусом, а сегодня ты чернокожий принц — у меня бюрократический иммунитет, понял?

Я лихорадочно соображал. Но ведь Мефодий Маркович — всего лишь библиотекарь, что он мне сделает?

— Но ведь вы всего лишь библиотекарь! Что вы мне сделаете?

— Не «всего лишь». Я — Библиотекарь. Человек, который умеет обращаться с книгами. А книги, как ты успел заметить, правят миром... Ты должен остановиться, пока еще не поздно. Прекрати использовать добавочные страницы, забудь о них!

— Да с какой бы стати?! Кто вы такой, чтоб мне указывать? Я, между прочим, пока еще принц.

Я расправил плечи, припомнив все свои столкновения с учителями. Никто никогда не смел перечить мне. Может быть, в той, другой жизни, где я не был принцем, — но не в этой. По крайней мере, я такого не припомню.

Припоминание — это добавление к памяти чего-то, чего в ней раньше не было. С того момента, как я стал принцем, я многое начал припоминать. Например, свою поездку к дедушке в Кампанде.

— А вы знаете, что у моего дедушки на службе есть специальное подразделение для разговоров с такими, как вы, Мефодий Маркович?...

Мефодий Маркович вздохнул:

— Эдуард, мне нечего возразить мальчишке, апеллирующему подобными приемами... но ты любишь книги, я знаю. Ты должен меня понять...

— Принц Капманде никому ничего не должен.

Внутри у меня что-то защекотало от гордости.

— Ты думаешь, что научился контролировать книги, — на самом деле это книги контролируют тебя...

Я невозмутимо развернулся, открыл дверь и вышел из библиотеки.

От двери отскочил Олег Подчебучин, отвернулся, рассматривая стену напротив.

Было когда-то давно время наших совместных игр. Было то в детском садике «Калинка» (или «Малинка»? — не помню) и во дворе нашей девятиэтажки, где мой сильный папа катал нас по очереди на плечах и пугал дикими гиппопотамскими выкриками. Олежка без раздумий откликался на все мои идеи, бросаясь в огонь и в воду, если я прикажу — и радовался. И я радовался нашим играм, пока однажды не загнал Олежку на березу и не приказал ему:

— Прыгай! Ты — белка-летяга.

Летяга прыгнул и приземлился со сломанной ногой. И лежал на земле, тихонько поскуливая, потому что я запретил ему кричать. И смотрел на меня доверчиво, как всегда. Ждал терпеливо помощи.

И я не могу этого забыть. В какой бы из моих жизней это ни случилось — я уже не могу беспечно играть с Олежкой. Не могу ни позвать куда-то, ни приказать, ни даже просто предложить что-то для меня сделать.

Я тогда и начал читать запойно — пока он не мог ходить, лежал дома со своей сломанной ногой. А я брал из дому книжку и читал на лавочке возле подъезда. Лето было жаркое, а играть было не с кем.

В один из тех солнечных дней дверь подъезда заскрипела и выпустила Олежку. Нога зажила, гипс сняли.

— Эдя! — он бросился ко мне. — Пойдем играть!

— Не могу, мне книжку надо дочитать. — Я захлопнул книжку, зажав страницу пальцем, и отправился домой.

То был «Незнайка в Солнечном городе». За ним последовал «Незнайка на Луне», «Бибигон», «Волшебник Изумрудного города», «Урфин Джюс»... Мама пыталась вытолкать меня на улицу поиграть, но папа заступался:

— У ребенка жажда знаний. Это святое.

Я помню солнечные пылинки в моей комнате, помню наш двор, так и манивший выйти поиграть. Помню, как я отворачивался от окна и утыкался в книгу, как будто что-то меня не пускало. Как будто я уже тогда начал искать свою Черную Книгу.

Я потянул Олега вглубь коридора, в сторону туалета — там удобные подоконники:

— Колись на счет раз — подслушивал?

Олежка наглый, но не со всеми. Чаще он как бы воспитанный. Но не со мной:

— Случайно мимо проходил. А тут внутренний голос как заорет: «Не проходи мимо!» — и не дал пройти мимо. — Быстро-быстро захлопал ресницами шпион.