Полная версия книги - "Купание в Красном Коне - Яковлев Александр Алексеевич"

Впрочем, и в пустые годы непритязательный грибник набьет корзинку валуями, с которыми в готовке хоть и много хлопот, но все не пустым уйдешь из лесу.

Но вот побывал за эти дни Зоммер-младший в Коне, в Лискине, в Плотском и Горелом. Пусто. А ведь Успенье, как сказала бы баба Рая: самый опенок. Да только застыла над землей в последние августовские дни жара под тридцать, отдуваясь за дождливый июль. Наваристый и непролазный в дожди чернозем закаменел так, что червя не докопаешься, не посидишь и на берегу, размышляя над странностями полувековой давности. И вечерами остается застывать перед избой на лавочке, созерцая, как из-за водокачки выкатывается полная бледная луна. В доме Цуркана не видать света… Да что ж он его никогда не включает?! И сколько загадок таится в доме на том берегу реки и в голове у дочери Цуркана… А день следующий грядет столь же безоблачным, душным и безответным.

А ведь ехал сюда Зоммер-младший с мыслями и надеждами радужными. Рассуждая примерно так, как и все городские.

…Чем заманивает деревня? Простотой и совершенством. Всё и вся тут на виду. Понятно каждое нехитрое действо. Вон баба Рая поехала на своем меринке, впряженном в телегу, за хлебом в центральную усадьбу — вечером приедет. Вон коров погнали на пастбище, на всю округу разносится привычная брань пастуха Женьки Трусова, к сумеркам вернется скотина в загон у водонапорной башни над речкой. Вон Борис из богадельни, убогий, отработав на картофельном поле у бабы Раи за сытный обед, идет домой в соседнюю Красивку. Проходя, кланяется, пожимает худенькими плечами в замурзанном пиджаке. Безмятежно улыбается и быстро-быстро говорит:

— В гости, в гости. В гости, в гости.

Это как-то раз Зоммер-младший пытался зазвать его к себе, покормить, но убогий отчего-то заробел. И теперь каждый раз, проходя мимо, приговаривает:

— В гости, в гости. В гости, в гости.

И кланяется. Не сладко им живется в скорбном доме. Вот и подрабатывают где могут. А что такое «в гости» — им, видно, и невдомек.

Впрочем, обитают в Красивке и вполне нормальные люди. Например, грозный Коновалец. Друг-приятель Юрки.

Юрка привел двух своих приятелей — Шурку и Валерку. Те постарше, в пятый класс пойдут, уже покуривают тайком. Но Юрка, на правах старого моего знакомого, покрикивает на них:

— Не тронь! Положи на место! Сломаешь! Эй ты… Спорим, не знаешь, что это такое? Да? Портсигар? Сам ты… Дай сюда. Смотри… Понял? Рулетка!

У меня обед. Званым его не назовешь — мальчишки пришли сами, запросто, и я, не спрашивая их, наливаю им по тарелке супа. Перед каждым кладу по зубку чеснока. Юрка принес, со своего огорода. Зверь овощ!

Парни, кроме Юрки, конечно, стесняются. Я ем, не обращая на них внимания, чтобы не конфузились. А они все равно жмутся. И от смущения начинают чего-то рассказывать, явно привирая. При этом обращаются к Юрке, но поглядывая на меня:

— Я вчера Коновальца у магазина встретил. Как двинул ему в глаз! — выпаливает Валерка, белобрысый и лопоухий.

— Ну да? — удивляется Юрка.

— А чего такого? — говорит и Шурка, тоже белобрысый, но лопоухий умеренно. — Я второго дня так его толканул, он летел пять метров.

— Ты? — спрашивает Юрка.

— А что такого? — говорят в голос оба — Шурка и Валерка.

И тут начинается сумбурный групповой пересказ жутких событий, главным героем которых является Коновалец. Попадает этому Коновальцу, судя по отдельным выкрикам, крепко и систематически.

— Видать, это ваш главный враг, — говорю я, от души сочувствуя Коновальцу.

— Еще какой, — в голос соглашаются парни.

Остывает забытый суп. Ребята, подзуживаемые Юркой, заводятся не на шутку.

— Ну, хочешь, хочешь, — не выдерживают они, — сейчас сгоняем и врежем ему? Хочешь? На спор?

Спорить — одна из самых любимых забав Юрки. Он всю жизнь готов посвятить этому увлекательному занятию. Жаль, нет такой профессии.

Шурик и Валерка выскакивают из-за стола, не слушая моих уговоров. Юрка преспокойно хлебает суп, похрустывая чесноком.

— Во врать! — говорит он, наконец. — Они? Коновальцу? Да он их одной левой, спорим?

Мы моем посуду. Затем уходим на рыбалку. Возвращаемся на закате. У крыльца избы стоят Шурик и Валерка.

Смеркается. Но все же можно разглядеть синяк у Шурки под глазом, распухший нос и разбитую губу Валерки.

— Да, — говорю я. — Врезали мы Коновальцу. Пошли мазаться зеленкой.

— Ох, и врезали, — заключает довольный Юрка.

Тем не менее, рассуждает Зоммер, ясно тут все, в деревне: кто, куда и зачем пошел, когда и с чем вернется. Все на виду — как восход и заход солнца или луны. И стройность этого мироустройства благостно действует на растерзанную незаконченностью и недоговоренностью городскую душу, в которой мятутся тысячи некогда встреченных лиц незнакомых людей с их неизвестными судьбами…

Солнце заходит. И сразу, после зноя августовского дня, становится сыро, зябко. Скоро туман начнет подниматься от реки, подберется приливом к домам. Скоро зайдет покурить перед сном дед Василий. Соседский дед, заслуженный астматический куряка. Поведает, перхая, местные новости. Всё те же новости, давно известные… А приходит заполошная, угоревшая в детстве баба Шура. Воровато оглядываясь, она крестится невпопад и говорит, шморгая носом:

— А помер дед-ту. Вот так аккурат сидел на завалинке и помер. Даже цигарка еще дымилась.

Она поднимает морщинистое коричневое лицо к небу, где едва проступает светлый круг луны в темных пятнах кратеров.

— Цигарка-ту дымится, а он уж — помер…

И качает головой в восторженном недоумении…

…Зоммер-младший также встряхивает головой в недоумении. Ни на какой он не на завалинке. Это сумрачный Копаев лес наводит морок в безгрибную засушливую пору. А на самом деле жив-здоров дед Василий. И с большим нетерпением ждет, что нальется ему вечерком чарочка. За проигранный спор: дед, покашливая да посмеиваясь, побился об заклад с Зоммером, что не найдет он грибов…

Облепленный приставучей предосенней паутиной, теряя и подхватывая шляпу, сбиваемую треклятыми ветками, затравленный комаром и лосиной вошью, пал Зоммер духом.

Ну так пусть он его переведет. А мы пока поведаем о той самой шляпе, которую я ему выдал для лесных прогулок.

На самом деле шляпы две. У меня и у Юрки. Юркина велика ему — спер у отца. Моя мала — тоже от отца, но по наследству. Мы шагаем к пруду. У нас две удочки. Не какие-нибудь самодельные, а покупные, пластиковые, раздвижные. Телескопические, как говорят среди рыбаков.

Второй день, как погода установилась. И хотя облака тянут и тянут с севера, пышные облака, некоторые даже с обвисающей темной бахромой, дождь проливается не над нами.

— А если щука? Выдержит леска? Ох, надо было вершу взять… А ты чего больше любишь: мороженое или арбуз? Только, чур, одно! — без перерыва выпаливает Юрка. И тут же сам отвечает: — Пол-арбуза и полмороженого.

— Вот так одно, — говорю я.

— А сколько же? Пол и половинка. А ты больше всего чего любишь: щуку или мед? Только, чур, одно!..

И так далее.

Так мы доходим до пруда. Поверхность его покрыта расходящимися кругами — играет рыба…

Юрка таскает одну за другой. Таскает «силявок», как он их называет. У меня дело не клеится. Я внутренне злюсь — на себя, на рыбу, на Юрку, который нет-нет, да подденет:

— Ты, что ли, никогда рыбу не ловил?

Ловит он лихо, необъяснимо. Не глядя на поплавок, сам отдает себе команду: «Готовсь!» — и дергает.

Но вот у него запутывается леска. Ему никак с ней не сладить — мал еще. Или хитрит.

— Дай пока твоей половлю, — просит он. — Я твоей еще не пробовал.

Делать нечего. Я отдаю ему мою удочку, втайне надеясь, что ему не повезет, а мне потом удастся неудачи свои свалить на несчастливую удочку.

Но пока я вожусь с хитрыми узлами, Юрка вытаскивает еще пару силявок. Я молча отдаю ему исправленную снасть.