Полная версия книги - "Построение квадрата на шестом уроке - Носов Сергей Анатольевич"
Что же это было такое? Клавиатура под рукой – и словно это было вчера: финал Европейского Кубка наций, победа испанцев 2:1, решающий мяч забил Марселино с подачи Переда на 84-й минуте. Ничего не поделаешь, интернет преумножает знания, стало быть, и скорбь тоже.
В детстве иное так поражает воображение, что запоминается на всю жизнь, причем не само по себе, а именно степенью потрясения. Мне, например, не забыть тот, как теперь говорят, «когнитивный диссонанс», который я испытал в младшем отряде пионерлагеря, когда узнал от сверстников, что наш футболист, ударив мячом по воротам, убил наповал обезьяну, эти ворота защищавшую. Уже и не вспомнить, что потрясло больше – сила ли пушечного удара, убийственного для вратаря, или неведомая обезьяна, кем-то где-то зачем-то поставленная на ворота. И в каком ключе подавалась история, тоже не вспомнить: то ли в общегуманистическом, – дескать, возможности человека в принципе безграничны, то ли в экологическом, – почто подставили невинную обезьяну? – то ли в патриотическом – вот, мол, какие у нас нападающие!.. Но то, что речь шла о футболисте «нашем», это факт, иначе бы история не передавалась вполголоса, по секрету – не каждому сию тайну можно было доверить. Не скажу, что загадка той обезьяны меня томила всю жизнь, но тут, по футбольному поводу как-то вспомнил ее, зашел в поисковик с выражением «убил мячом обезьяну», и сразу вышел – о интернет! – на Виктора Владимировича Понедельника. В упомянутом матче с испанцами он, кстати, забил гол. А недавно он, седовласый ветеран, на жеребьевке Евро-2012 представлял команду образца счастливого для нашей сборной 1960 года. Оказывается, первопричина обезьяньей легенды, и в частности ее вариантов в детском фольклоре, это он, Понедельник. Правда, никакого смертоубийства не было, и обезьянка вовсе не стояла ни в каких воротах, а была талисманом, и вообще все было, конечно, не так, совершенно иначе, в том курьезном товарищеском матче со сборной Мали, а в чем, собственно, курьез, милости прошу в поисковики, я ж про то, как странно миф может годами тлеть в голове уже взрослого человека, беспокоя недосказанностью из далекого детства.
Вряд ли с помощью интернета восстановлю в памяти название нашего пионерлагеря. Я даже точно не вспомню, куда нас вывозили на лето. Но хорошо помню мой гол в матче с другой младшей группой – мой бесславный гол в собственные ворота. Между прочим, я, второклассник, усвоил тогда нехорошее слово на букву М. Я был уверен, что это футбольный термин, означающий нападающего. Просто, носясь по полю, мы все обращались друг другу во время игры, выкрикивая это звучное слово на букву М и требуя пас. Когда я дома уже со знанием дела употребил это слово, рассказывая о нашем футболе, мои родители изумились. Отец объяснил потом, что это слово означает совсем не то, что я думаю, и лучше его не использовать. Я ему не сразу поверил. Мне казалось, что он ошибается. Уж слишком был убедителен мой футбольный опыт того пионерского лета.
307-я
В здании нашей школы, оказывается, родился Шостакович. С чего бы это? За все годы учебы я ни разу не слышал ни от кого, что пространство нижнего этажа – с раздевалками, спортивным залом, столовой и медкабинетом – в известные времена было местом первых лет жизни великого композитора. Оказывается, отец Дмитрия Шостаковича (тоже Дмитрий Шостакович), будучи заведующим Городской поверочной палатки, проживал здесь на казенной квартире. Сама поверочная лаборатория с прочими служебными помещениями занимала первый этаж. Так что отец будущего композитора где жил, там и работал.
Стало быть, и Менделеев сюда приходил, – это он основал Палату мер и весов, частью которой стала Первая петербургская поверочная палатка.
Помню, как я удивился, увидев знакомый адрес в книге «Шостакович в Петрограде-Ленинграде», – школу к тому времени я уже давно закончил. Вряд ли наши учителя скрывали от нас факт рождения будущего композитора в этом историческом здании. В годы моей учебы, похоже, никто вообще не знал в нашей школе ни о рождении здесь Шостаковича, ни о поверочных лабораториях, связанных с именем Менделеева. И о Ларисе Попугаевой я никогда не слышал, пока на это здание уже в новом тысячелетии не повесили мемориальную доску. Она окончила школу в 1941-м. Известна как первооткрыватель алмазных месторождений в Якутии. То есть известна сейчас, а когда мы учились, никто о ней и не знал ничего.
Открытие первого в СССР коренного месторождения алмазов это вам не фунт изюма. О значении события (и роли в нем Попугаевой) много всего в интернете. Но тогда об интернете мы и мечтать не могли. Мы даже слово «компьютер» употребляли редко, чаще говорили «ЭВМ» (электронно-вычислительная машина).
Если верить интернету, здесь и Ленин бывал. Не верю. Хотя не знаю, все может быть.
В классе четвертом у нас появилась забава – залезать на школьную крышу. Попасть на нее можно было с крыши соседнего дома, того что на углу Подольской улицы и Загородного проспекта, – это бывший доходный дом Латышской церкви, а наша школа находилась по соседству – в здании, тоже принадлежавшем Латышской церкви, но построенном несколько раньше (вот у нас-то и родился Шостакович), ну а саму церковь снесли задолго до моего рождения.
В Москве вышел сборник «В Питере жить» – петербургские авторы о Петербурге, – там мне случилось неожиданно встретиться с Михаилом Шемякиным, с которым лично не знаком, но наши очерки – текст к тексту – соседствуют; и ведь надо же, оказывается, мы и сами могли встречаться на Загородном проспекте – нос к носу, – и наверняка встречались по нескольку раз, потому что практически соседствовали физически: когда я учился тут, он тут жил. Я-то был школьником, а он героем андеграунда, хотя и не в буквальном подполье жил, а на шестом этаже, о чем и поведал читателю. Он перечисляет некоторых жильцов своей коммунальной квартиры, – сдается мне, я бывал в этой квартире – там жила наша одноклассница.
Так вот, если с Верейской улицы зайти во двор со стороны несуществующей Латышской церкви, там за углом будет дверь на черную лестницу, очень мрачную, неухоженную, с верхней ее площадки ведет металлическая лесенка к люку в потолке, – на радость нам, люк не запирался на замок, – через него мы попадали в стаканообразное помещение, сопряженное с чердаком, а оттуда по еще одной лестнице карабкались в башню, из которой уже можно было выйти наружу и спуститься на крышу. Эта башня – пункт местной противовоздушной обороны, объект, сохранившийся еще со времен войны.
Крыша этого дома довольно крутая, передвигаться по ней можно только по самому верху. Чтобы с нее попасть на крышу школы, надо дойти до края дома и, держась за выступ брандмауэра, спуститься по склону к месту, где этот выступ становится невысоким, перелезть через него – с крыши одного дома на крышу другого. По правде сказать, сама по себе школьная крыша не была интересной – она полога, обычна, проста, одинакова в обоих направлениях, единственно привлекательна чем – это возможностью осваивать новые пространства (точнее – плоскости), продвигаться в глубь Подольской-Верейской. Здание, впрочем, в этом смысле бесперспективно, дальше нельзя – примыкающий к нему дом ниже нашей школы на два этажа, и тут предел нашим походам.
Но башня!.. Она замечательна. С нее открывается изумительный вид. На ней мы были выше всего в округе – может быть, только вровень с пожарной каланчой на Загородном проспекте.
Главную опасность в наших похождениях представлял некий дядька, проживающий, судя по всему, на шестом этаже. Однажды он залез вслед за нами в люк, чтобы натрепать нам уши, но мы оказались хитрее и сумели спрятаться за широкой печной трубой. Я далек от мысли, что это был не первой молодости Михаил Шемякин, – стал бы он заниматься такими глупостями. Но, возможно, кто-нибудь из обитателей той квартиры, перечисленных в его эссе. Шофер-дальнобойщик или моряк дальнего плавания, или отец художника, «гвардейский полковник, уволенный в запас за приверженность опальному маршалу Жукову».