Полная версия книги - "Придуманная женщина - Дерзай Элла"
Однако факт остается фактом: с тех пор люди с музыкальными инструментами расстраивали меня своим видом, а читатели собственных стихов доводили до нервной дрожи.
Так что у красивого мальчика не было никаких шансов.
Однажды этим же способом — чтением любовных стихотворений — мое сердце попытался покорить наш факультетский ловелас Яша. Причем речь шла именно о сердце, а отнюдь не о теле, с которым у Яши не возникло никаких проблем.
Мы были знакомы уже пару лет, когда к нему в руки попала тетрадка с моими тинейджерскими стихами, весьма и весьма компрометирующими меня своей неумелостью и непомерной сентиментальностью. Сейчас я выбросила этот сборник, но тогда-то некоторые из них мне казались почти гениальными, хотя ловить на стихи парней и в голову не приходило. Вроде как я о любви пишу, а это интимное. Подружкам иногда почитать давала, и тем, с кем у меня романы были. Реакции девчонок меня смешили: некоторые переписывали дурные стихи в тетрадку, а некоторые устраивали сцены ревности.
Яша был безответно влюблен в Яну — наверное, из-за сочетания имен, — но не брезговал и другими красотулями из числа ее приятельниц, особенно теми из них, кто не был лишен поэтического таланта. Меня сразу и безоговорочно записали в последние.
Быстренько пролистав на очередной пьянке мой шедевральный поэтический дневничок, Яша воспылал ко мне страстью. Он был поэтом и искал родственную душу — девушку, пишущую стихи.
Я была совсем не прочь встречаться с ним. Мальчик он высокий, порывистый, красивый. Мечта поэтессы, если кратко. А поэтесса как раз собиралась завязать с лесбийскими игрищами и закрутить интрижку с симпатичным парнишкой.
К обоюдному удовольствию мы стали встречаться. Это были совершенно невинные отношения — с походами в кино и в кафе, с прогулками на «Ракете» по Москве-реке и прочей сентиментальной мишурой, — хотя они и позволили расстаться с иллюзиями моей тогдашней фаворитке из насквозь бисексуального окружения.
Однако платонический характер общения с Яшей в какой-то момент стал меня расстраивать. Хотелось уже выяснить, на чем основывается слава этого теленкоглазого юноши с неловкими, но сильными руками и чарующим голосом.
Я намекнула, что не прочь бы погулять ночью по центру Москвы, точно зная, что Яша живет на «Павелецкой» в огромной квартире родителей, которые работали за границей. Один! Такое везение, что ни в сказке сказать.
Смутившись и обрадовавшись, он пригласил меня на свидание с соловьями в Коломенское.
О, это самое экзотическое свидание в моей жизни.
Мы встретились в полночь в метро и, взявшись за руки, отправились в парк. Меня не мучили предчувствия краха, хотя в голове вертелись слова какой-то детской песенки: «Не ходи ночью в лес!» Однако приключение обещало стать забавным и увлекательным. Я ощущала себя сильно захмелевшей, хотя не выпила ни капли. Но июньский воздух был дивно свеж и утомительно, пьяняще благоухал жасмином, а может, сиренью. Не миндалем — это точно, миндаль бы я узнала.
Еще возле метро я поняла: мне все равно, куда идти. Хотелось красного вина и секса, а вовсе не унылых коломенских соловьев. Но кавалер вел партию, и мне приходилось подчиняться.
Он притащил упирающуюся меня во тьму кромешную и предложил расположиться на пикник.
— Ты уверен, что тут можно сидеть? — Я утеряла веру в его здравомыслие.
— У меня с собой пенка! — отвечал он, совершенно счастливый. — А еще свитер, фляжка с коньяком и бутерброды!
— А ты в курсе, что там выше по склону кладбище?
— А… Да. Ты боишься мертвых? Бояться стоит живых, а мертвые не опасны.
Я моментально вспомнила одного своего старинного приятеля, любителя водить девушек на кладбище ночами. У него был такой приятный фетиш: женщины на кладбищах возбуждали бедолагу сильнее, чем вне их. Желая охмурить девицу, этот оригинальный перверт рассказывал ей о сентиментальной, высокой и чистой романтике кладбищ и, если дурашка была не прочь провести ночь среди мертвых, вел ее на любимую могилу, дабы вступить там в половую связь.
Нет, я не могу это формулировать иначе, пусть меня обвинят в страсти к канцеляризмам. А как еще можно назвать секс на кладбище?
К чести девиц, удостоившихся этой прогулки, отдалась моему приятелю только одна.
Впоследствии выяснилось, что она нимфоманка.
Я испугалась, что Яша тоже мастак по части траха на могилах, но он на первый взгляд вел себя невинно: пытался зажечь свечи для пикника, чтобы сделать обстановку еще более располагающей к сближению. Но, понаблюдав за ним пару минут, я решила, что, возможно, парень готовится к какому-нибудь специальному шаманскому ритуалу, по итогам которого я буду принесена в жертву языческим богам.
— Если ты не против, я предпочитаю Венеру!
— Что, прости? — удивился он. — Ты не подержишь одеяло? Свечи не загораются из-за ветра.
— Может, домой пойдем? Из-за этого ветра и я не загорюсь, не то что свечи. Холодно! Мурашки. Страшно.
Но Яша был непреклонен. Он задался целью устроить мне ночь, которую я запомню до конца своих дней, и отступать из-за тысячи-другой мурашек на моем теле он не собирался.
Я вытребовала коньяк, завернулась с головой в одеяло, спрятавшись от ветра и довольно злых комаров, и принялась погружаться в астрал. В час ночи в Коломенском это было весьма модное занятие.
Яша зажег свечи, красиво разложил на пенке бутерброды, украсив их зеленью, и пригласил меня на пир.
Вылезать из-под одеяла не хотелось, но я соблазнилась сигаретой. Я держала ее в правой руке, а Яша вдруг взял мою левую руку и произнес такие стихи:
— О, ты, похожая на ночь… На эту ласковую негу…
Я вздрогнула и попыталась вырваться. Но пальцы юного кавалера сильно стиснули мое запястье.
— Когда июнь умчится прочь… И мир окажется под снегом…
— Яша, — очень осторожно спросила я. — Ты не забыл, что после июня обычно бывает июль? Снег в июле — не слишком частая штука в наших местах.
— Тебе не нравится?
— Давай лучше выпьем, Яшенька. А стихи потом. Вообще-то я предпочитаю Ахматову.
Но он не унимался. Я страдала: несмотря на наличие собственной тетрадки с дурными стихами, мне был свойственен поэтический снобизм, который без стеснения грозил свести меня с ума, если я заставлю его выслушивать все эти «ночь-прочи».
Когда я курила десятую сигарету за час, пытаясь согреться от ее огонька и отогнать ею комаров, Яша решился поцеловать меня.
— Пойдем к тебе уже? — Впрочем, я не надеялась на успех.
— Зачем? Тут так здорово! Смотри — звезды. Представляешь, в Москве — звезды. И соловей поет! Дома нет соловьев и звезд.
— Зато, дорогой, там можно трахаться! А еще там есть душ. И чай. А нет мерзкого ветра и комаров.
Яша покраснел так, что я заметила это даже в темноте.
— Т-ты имеешь в виду — займемся любовью?
Я расхохоталась. Мне показалось очень забавным это словосочетание в устах двадцатилетнего верзилы, который слыл на нашем на факультете непроходимым бабником.
— Милый, я имею в виду — пое…мся, — вежливо разъяснила я, отсмеявшись. — Ты же не девственная институтка из Смольного в белых гольфиках, чтобы так говорить. И даже не домохозяйка — фанатка любовных романов про далекие острова. Пора называть вещи своими именами. И вот я называю: здесь дико холодно. Здесь кусаются. Рядом кладбище. У меня заканчиваются сигареты. Я циник. Твои стихи не слишком хороши. Прости.
— Я думал, что ты не такая! — заявил он вдруг. — А ты… Опошлила святое… Вставай, пойдем отсюда.
Потом, когда все уже свершилось, я спросила:
— Яша, а зачем стихи? Ведь я была и без них готова в койку.
— Да что значит эта койка без стихов? — возмутился он. — Я тебе читал стихи этого года… А еще есть с первого курса. И школьные!
Яшин взгляд был лучезарным и счастливым. Еще бы: он нашел девушку, с которой можно говорить о поэзии! И кроме умения говорить о поэзии, она прекрасно делает минет.