Полная версия книги - "Барабанные палочки - Боссарт Алла"
— Вам не нужен билет? — спросила вдруг Татьяна с неуместным возбуждением. — У меня тут знакомая работает, если только смена ее…
— Нет-нет, — испугался Кастальский. — У меня есть, спасибо.
— На когда? — испугалась Татьяна.
— На… сегодня.
— На «Стрелу»?
Решились — и взглянули друг на друга. «Какой жалкий…» — подумала Татьяна в точности словами Володи Лескина. «Надо же, мордочка-то совсем воробьиная… — расстроился Женя. — До чего ж они все похожи на этом болоте! И носик-то красный, да и мокрый небось. Надо же».
— Ну, пошли тогда? — Таня высвободила руку — тихо вывинтила из окоченелой хватки Кастальского.
Встреча, безусловно, заходила в тупик. Ноль физиологических реакций, да и негде.
— Может, в кино сходим? — докатился Кастальский.
Но тут Татьяна по-детски, снизу заглянула ему в лицо — совсем, как дочка Даша, и Евгений Адамович увидел ее прозрачные — в общем-то, довольно замечательные — глаза: в обложном болотном тумане расчистился клочок неба.
— А давайте, знаете что? Давайте поедем к морю!
— В каком это смысле? — ужаснулся Кастальский.
— Да тут недалеко! Полчаса на электричке — и залив. А?
Ах, ну да. Залив. Балтика, конечно. Кастальский совсем не ориентировался в этом чухонском зазеркалье. Действительно, море. Даже забавно. Забавно и поэтично. Но все же на редкость дико, глупо и ненужно.
— Да ты романтик, — улыбнулся Кастальский и закинул Татьяне за спину размотавшийся шарф. Было в этом движении что-то невыразимо интимное.
Таня покраснела. Все-таки он страшно смущал ее, ведущего инженера-кораблестроителя. И это вдруг его «ты»… Буквально до дрожи в губах и слабости в коленях.
Над твердью залива выл, как живой, ветер. Как стая волков. Бесконечная белая пустошь выглядела крайне безнадежно. Стужа, как в аду: пекло — ведь это так, литература. Настоящий ад, конечно, — это железный, синий мороз, ледяные пилы ветра и безотрадная равнина без единой вертикали.
— Тебе не хочется завыть? — спросил волк Кастальский.
Лютый простор принес почему-то облегчение. Прислониться к щуплому боку, обнять за плечи: и очень просто. Кастальский развернул окоченевшего корабела к себе лицом, целовались минут пять. Ужасно хотелось в уборную.
— Забрал бы меня в Москву, — бормотала Татьяна — снова совсем как Даша.
— Я женат, — зачем-то соврал Кастальский.
— Там, в краю далеком, есть у меня жена… — засмеялась Татьяна. — А мне приснилось сегодня, что у меня муж — медведь.
Таня замерла. Так, началось. Ну вот и славно. Веская причина свинтить от Макбета.
Дома, впрочем, личная жизнь стремительно сдавала позиции под натиском общественной в форме довольно остросюжетного кавказского базара. Макбет по-армянски орал в телефон, судя по уровню звука — по межгороду. Сквозь чужую речь прорывалось опять это феодальное слово «Карабах», и еще «рейс», «план», «заказ», «комитет» и неожиданное, совсем не свойственное корректному Макбету звукосочетание «эбанамат». На диване, широко расставив короткие отекшие ноги, сидела свекровь. По-птичьи склонив голову в низко повязанном черном платке на голос сына, она мелко кивала, как бы одобряя каждое слово, включая «эбанамат», но вряд ли улавливала хоть тень сути. Над старухой, держа ее за плечи, возвышался невероятно костлявый человек, похожий на марионетку армянского царя: с длинной волнистой черной бородой и раскаленными глазами. Кисти, которыми он прикрывал бабушкины плечи, поражали размером и красотой. «Макбет, брат! — возвещал он по-русски. — Что болтаешь! Я специално за тобой прилетал! Ты армянин или ты кто! Комитет не спит четвертый ночь!» Макбет, прикрыв трубку рукой, таращил глаза и шипел, как Змей-Горыныч: «Зачем говоришь! С завода как уеду?! Не своди с ума, Ашот-джан!» Тринадцатилетний Сурик, нацепив наушники, дергался перед зеркалом, как бы пытаемый электрическими разрядами средней силы. Пятнадцатилетний Виген топтался возле отца и ныл на одной ноте: «И я с тобой, а, ну папа, я с тобой, ладно, па…»
— Что здесь происходит? — строго спросила Татьяна.
Макбет махнул на нее рукой и прошипел что-то вроде «пошла, пошла…»; и вновь заорал в телефон свое «рейс-план-заказ-комитет-эбанамат».
— Что-о? — обомлела Таня. — Кто «пошла»?
— О, здравствуйте, Таня-джан! Простите, о простите, вы так тихо входила! — армянский царь склонился перед ней в марионеточном поклоне и коснулся волнистой бородой замерзшей руки. — Простите за вторжение, я Ашот, Ашот Манукян, я член Карабахского комитета, я прилетал сегодня, только что, мы с Макбет срочно летаем на Ереван, он уважаемый человек, такие люди должны быть со своим народом, Таня-джан, нет? Я не прав?
Бабушка, лишившись опеки дивных рук Ашота, свесив ноги, вдруг завалилась корпусом на диван и наставила на Таню черный кривой палец, беззубый рот разъехался, собрав лицо в бархатные складки. Она тоненько запела: «Аревик, аревик!»
— Она говорит: «солнышко»… — смутился Ашот.
Таня пожала плечами и принялась стаскивать сапоги.
«Аревик, аревик», — чирикала старушка. «Эбанамат!» — гремел Гамлет. «Па, и я с тобой…» — ныл Виген. «Надо быть с народом!» — бил крыльями Ашот…
— Прекрати выламываться! — взвизгнула тут Таня и отвесила Сурику могучую оплеуху, отчего с головы у несчастного слетели наушники; оттуда взвыли какие-то коты.
В ту же секунду наступила тишина.
— Таня-джан, — шепнул Макбет. — Мне надо в Ереван. На пару дней. Ашот из-за спины Тани тряс своей изумительной пятерней. — Дня на три-четыре…
— Хоть на месяц. И потише, у меня адски болит голова.
— Ма… Я с папой…
— Виген, накрой на стол и быстро к себе, чтоб я тебя здесь не видела. К тебе это тоже относится, Сурен. Ашот, что вы пьете? Мак, достань коньяк. Пусть бабушка снимет платок, жарко.
— Кто это? — испуганно спрашивала старушка, не сводя слезящихся глазок с Тани. — Где я? Это Дилижан?
— Это Дилижан, — Таня положила ноги свекрови на диван и укрыла пледом. — А я — царица Тамара.
— Тамара? Нет, — бабушка снова распустила личико в беззубой улыбке. — Тамара злая. Ты — Шушаник… Святая Шушаник…
С дивана полился тонкий храп.
Таня быстро пила коньяк — рюмку за рюмкой, и ей казалось, что она собирает «Лего» — такую новую игру, они с Макбетом подарили ее Сурику на Новый год, но с увлечением играли сами: из мелких фрагментов надо было сложить цельную картинку. Картинка представляла собой сад, домик и румяную старушку на крылечке. В отдалении маячили горы. Примерно так и выглядит Дилижан, волшебная страна старых армянских фей.
Володя Лескин пил с утра. Точнее, с одиннадцати часов, сразу, как ушел Кастальский, звякнув какой-то телке. Сначала навестил Митя Шмагин, и с ним два поллитра. Кончилось, вызвали Ферапонта. Ферапонт был теперь богат, продал диптих «Тише! Птицы на гнездах!», — америкос знал, во что вкладывать. Сам Ферапонт с некоторых пор не пил, обуржуазился, но компанию ломать не стал. Припер, мудак, какого-то синего ликера. Потом еще кто-то приходил. Олюшка чего-то плакала, плакала и так Володю раздосадовала, что он швырнул в нее сковородкой. Потом Володя понял, что друзья глумятся над ним. Он пытался объяснить, что это — низко, что они у него в гостях, а сам он — гений. В драке ему сделали очень больно. В сущности, его ударили в пах. Он залез на топчан и хотел только тишины и покоя, чтобы затихла боль, и чтобы все ушли, и не орали, и Олюшка чтобы перестала плакать, и чтобы лежать, обнявши худую Агриппину, и комната чтобы остановилась в своем тошном вращении… Но Агриппина, захлебнувшись оскорбительным запахом, хлынувшим от хозяина, укусила его, разодрав запястье. Ах ты, падаль, заплакал Володя, правая же ручка-то, как же мы теперь нашу небывалую картинку-то накрасим… Ему привиделась его мечта-картинка: куча бессмысленного мусора, к которой детская ручка подносит круглое зеркальце; вместе с отражением мусор обретает форму и завершенность волшебной страны. Из зарослей шиповника и ореха выглядывают хитрые носатые лица старушек с молодыми, как вишни, глазами. Володе хочется, чтоб они смеялись, чтоб ласково и забавно, как в смешном и симпатичном сне, но старухи зловеще растягивают свои беззубые рты, полные острых зубов, как у Агриппины… Олюшка, позвал он шепотом, но вспомнил, что выгнал ее вслед за корешами. А тут еще рожи страшные поперли из углов. Комната крутилась, как центрифуга, как вселенная… Бесконечная бесконечность, ужас, ужас… Это навсегда, решил Володя.