Полная версия книги - "Купание в Красном Коне - Яковлев Александр Алексеевич"

Поначалу он очень торопился, досадуя на медлительность времени, но вскоре понял, что время ни в ком и ни в чем не заинтересовано. Это почти невозможно — заинтересовать время. А впрочем, и не только время, поди попробуй.

В пути своем он примечал и одиночек, и целые группы, спешащие туда же, куда и он. Но он ни к кому не присоединялся. Зачем? Отец у каждого один, и кому какое дело?

Стремление его проскочить мир этот побыстрее было столь велико, что он лишь на половине пути обнаружил, что братья его идут в другую сторону, но изредка призывно машут ему руками. Он погрустил о них, но возвращаться не стал. У каждого свой путь.

Уже находясь в глубинке, он, сын своего отца, под вечер очутился на очередной незнакомой улице. Окно одного из домов привлекло его внимание зеленоватым мягким светом. И манящий свет этот вдруг подчинил себе его волю. Он заглянул в окно и даже постучал в стекло. Его увидели, узнали и впустили, через дверь, разумеется. Он очутился в уютной небольшой комнатке, в обществе милой и доброй женщины, которую ему суждено было полюбить и прожить с ней несколько лет, — впрочем, все равно где было переждать время, так ему казалось. Но сердце его постоянно вязло в неколебимом ласковом сумраке комнаты и глаз милой женщины, и он стал забывать цель свою. Ведь он был почти счастлив любовью к этой женщине, имея детей и работу по таланту своему. Здесь, в глубинке, действительно еще нужны были лошади, и он выпускал их из пришедших в негодность механизмов. Он старался, потому что платили ему с поголовья, а техники неподвижной было в избытке. Но цель все же продолжала жить в нем. И поэтому однажды он увидел сон.

Он снился себе гостем в незнакомом городе, который жил спокойной и сытой мирной жизнью. Радушные и веселые люди приютили его на ночлег. Он открыл окно, впуская мягкое дыхание вечера в уютную комнату. А ночью он был разбужен громким плачем, доносившимся с улицы. Хозяин дома тоже приподнялся на кровати. «Лежи, — сказала супруга его. — Ты что, забыл, что сегодня суббота?» — «Нет, не забыл, — сказал хозяин, — я так же прекрасно помню еще и чья сегодня очередь…» — «А ведь верно, — всплеснула руками хозяйка. — Скандал!» И они, полуодетые, бросились на улицу. Он поспешил вслед за ними. На центральной площади города уже толпились непричесанные, взбудораженные люди вокруг высокой каменной башни. На верхней площадке ее стоял человек, слабо различимый в предутренних сумерках, и горько рыдал. «Слезай сейчас же! — доносилось из толпы. — Он и лестницу с собой поднял… Вызовите же пожарных! Без очереди!..» И тут ему удалось выяснить из обрывков разговоров, что в этом городе, где все так хорошо, что не от чего и горевать, по субботам, строго в порядке очереди, разрешалось публично плакать…

Сон имел роковые для комнаты с зеленой лампой и милой женщины последствия. Он покинул их. «Ну не знаю, — говорила женщина. — Все, кажется, для тебя делала. Что тебе еще нужно?» И хлопала дверью так сильно, чтобы он уже никогда не мог вернуться.

А странствия его продолжались еще долго, и описание их не столь утомительно и скучно, сколько бессмысленно. Нигде он больше надолго не останавливался, влекомый ему одному известной целью.

Но пришел срок, и время для него кончилось. Он попал туда, куда стремился.

Но отец и там уже умер.

Он поворотил назад, вспомнив о матери. И ее уже не стало.

Он стоял на границе времен и миров и думал без страха, но с необоримой печалью: «Не дай Бог, если дети мои пойдут за мной. Вдруг они тоже услыхали, что говорил я милой женщине в тихие минуты откровений… Не дай Бог».

Дипкурьер

Эта удивительная история произошла в купе поезда, идущего на юг. Удивительная потому, что летом, в разгар отпускного сезона, в четырехместном купе я ехал в полном одиночестве. Все вагоны были битком, я сам добывал билет через знакомых знакомых… А тут — один.

Я, конечно, особо не расстраивался, прикрыв на замок дверь, опустив окно и вольно покуривая, воображая себя дипкурьером, везущим секретную почту. Вот она — почта, в портфеле, прикованном к запястью цепочкой, в ладони, вспотевшей от напряжения — наган со взведенным курком.

Под вечер то ли в Туле, то ли в Орле в дверь купе постучали. Проводница ввела в купе мужчину лет пятидесяти, по виду служащего. Он был в костюме, очках и при «дипломате». Я вежливо поздоровался, но мужчина, словно не расслышав, подсел к окошку и уставился в темноту. Чего ему там было видно? Я раскрыл лежащую на столике книжку и попытался читать. Хотя не понимал ни слова. Когда со мной в помещении один на один незнакомый человек, я как-то теряюсь, особенно если он молчит. И тут-то меня озарило! Я обозвал себя дубиной, сообразив, что мой сосед как раз и есть настоящий дипкурьер! Вон как вцепился в портфель — с коленей не спускает. Видимо, разговаривать с незнакомыми им запрещено. Чего ж непонятного? Я немного успокоился. Но потом подумал: а куда же он везет эту самую диппочту? В Турцию, что ли? На теплоходе поплывет? Это долго. Самолеты есть. В общем, он меня совсем обескуражил.

И тут мужчина повернулся от окна и стал меня разглядывать. Молча. Этого я вообще терпеть не могу. Я все ждал, скажет он чего-нибудь или так и будет таращиться? Да и спать пора было. А тут какой-то псих сидит напротив и глаз не сводит.

Наконец он, слава Богу, вымолвил:

— Вы кто?

Ничего себе вопросец? Вроде бы простой. Но я никогда не знаю, что на него отвечать. И потому сказал первое пришедшее мне в голову, более-менее вразумительное. Дескать, студент, еду к морю, отдохнуть от чрезмерных умственных усилий. В общем, наплел с три короба.

Он опять уставился в окно, видимо, обдумывая мой ответ или другой каверзный вопрос. Минут через пять он такое спросил:

— Хорошо. А ты знаешь, почему Земля вертится?

Я, было, раскрыл рот, но как-то покопался в мозгах и понял, что ничего путного ответить не смогу. Я так и сказал, что не знаю. Вот какие он задавал вопросы. А ему определенно понравилось, что я такой тупица. Он расслабился, улыбнулся, отцепился от портфеля и даже снял пиджак. Потом взял у меня из рук книгу, полистал, небрежно бросил на столик и сказал:

— А я — знаю.

Мол, знай наших.

И я простодушно осведомился: почему же она вертится? Мой сосед хитро подмигнул мне, погрозил пальцем и заявил:

— Этого я никому не скажу.

Черт, лучше бы он молчал всю дорогу. А тут мне стало просто не по себе. С одной стороны — ну явный псих. С другой — а вдруг действительно знает? И мне стало досадно, что я не могу узнать мнение психа по поводу вращения Земли. А он словно дразнил меня.

— Это моя теория. Хотя всяких теорий полно, но моя — единственно верная. На основании ее выводов я могу предсказать цунами, землетрясения и многое другое. И предсказывал. И сбывалось! Коллеги по работе только руками разводят.

Представляете? Да пропади они пропадом, его коллеги вместе с их руками. Меня просто распирало от любопытства. И я осторожно поинтересовался: что же, он так никому и никогда не расскажет?

— Конечно нет. И это естественно. Любой ее тогда сможет выдать за свою теорию.

— Да ерунда, — возразил я. — Можно же написать там статью и отправить в Академию наук СССР. Пусть разберутся. А что? Всякое бывает.

— Вот они-то в первую очередь и присвоят, — сказал он. — В этом моя трагедия.

Я согласился, что, конечно, попадаются еще среди нас непорядочные люди. Но зачем же из-за них так обделять человечество? Оно-то не заслужило такого обращения. Ну хорошо. Можно ведь в конце концов написать фантастический рассказ и таким образом оповестить людей об открытии.

— Да, — сказал он. — Я думал об этом. Но дело в том, что с письмом у меня нелады. Всего шесть классов. Так уж получилось.

Шесть классов — это действительно немного. И вообще, шесть классов настораживали. Я поинтересовался его профессией.