Полная версия книги - "Путешествие по Африке (1849–1852) - Брем Альфред Эдмунд"

В ночь мы намеревались отправиться далее, но этому помешал сильный южный ветер, мало-помалу превратившийся в бурю. Все чаще и чаще появляются предвестники близости периода дождей.

На следующий день из-за бури опять пришлось остаться до вечера в нашей скучной деревне, и даже на охоту невозможно было идти. Только лишь в 4 часа пополудни поехали далее. Спустя час времени мы опять приблизились к реке. На противоположном берегу ее поднималось какое-то буро-красное облако. Я полагал, что это горит лес или же какое-нибудь большое селение; но на мой вопрос я получил следующий краткий ответ: «Хабуб тэкиэль» (Сильная буря). На нашем берегу не было и следа ветра; на той же стороне облако все более и более увеличивалось и сгущалось, и через несколько минут налетел ужаснейший ураган.

Позднее начался маленький дождь, но до ливня дело не доходило. Вскоре все утихло; сделалась такая мертвая тишина и заходящее солнце блистало так ярко, что и предположить нельзя было о происшедшем.

К аишэ мы достигли первых домов большой деревни Джэмааб, а через четверть часа были уже в жилище шейха. Тут мы ночевали.

Я вышел за порог хижины, чтоб еще раз полюбоваться ночной тишиной. Звезды великолепно горели на небесном своде. Козодои летали взад и вперед, приятно урча, и ловили в темноте насекомых. Некоторые мужчины шли выпить меризы, другие возвращались оттуда. Вдали раздавались звуки тарабуки и восклицания толпы. Перед нашей зерибой лежали утомленные верблюды, а около них сидели погонщики и кормили их дуррой. Около хижины вокруг большого, далеко светящегося костра спали наши слуги. Вот декорация картины ночи в деревне Восточного Судана.

11 июля. Рано утром Али-ара отправился вперед на своем хеджине в деревню Суррураб, в которой он стоял прежде в гарнизоне. Он надел свое лучшее платье и за несколько дней вычистил оружие. Мы последовали за ним позже и приехали в полдень в эту большую деревню. В ней считают около 500 токулей, 400 из них заняты солдатами. Сегодня был базар, очень незначительный; продавались лишь необходимейшие съестные припасы.

Кавас буянил вдоволь. Бедным инвалидом покинул он Суррураб, а возвратился в отличном платье и с великолепным оружием. Эти вещи имеют много привлекательности в глазах турецких солдат и возбуждают большую зависть. Даже начальник роты посадил его около себя и угощал. Такого отличия старый честный турок никогда прежде не удостаивался. Если сэнджэк думал, что, польстив Али-ара, он заставит его забыть прежнее дурное обращение, то этим он совсем не достигал своей цели. Это благоволение Али-ара принимал так спокойно, как будто бы совершенно привык к нему, и все-таки не переменил свое дурное мнение о сэнджэке.

«Проклятый Бесэвендж, — сказал он мне, — прежде он поступал со мной, как с рабом, а теперь не знает, куда и посадить меня. Но я хорошо знаю этого Мааррасса. Если бы я вас не встретил, то умер бы с голоду. Мухаммед-ара (имя начальника) допустил бы это. Он обманул меня в жалованье, а теперь называет братом. Аллах енарль-эль-кэльб! (Да проклянет Бог этого пса!)»

Со всех сторон к Али-ара приходили его старые знакомые с пожеланием в будущем счастья при настоящих хороших обстоятельствах. «Хаза нэссиб» (Это Божье послание), — говорили одни; «Ама дие бахт!» (Вот ведь счастье), — говорили другие. Али-ара праздновал это торжество так, что я по необходимости должен был остановиться здесь, чтобы дать ему вполне насладиться.

Вечером в нашу зерибу пришел албанский певец и играл на маленькой цитре, величиной едва в фут. Его сопровождали мужчина и две старые безобразные египтянки, которых я тотчас прогнал. Оставшийся албанец начал свою игру. Два раза согнутой бумажкой водил он по струнам, а левой рукой брал аккорды. Мы услышали великолепную албанскую мелодию. Этот человек, играя артистически на несовершенном инструменте, доставлял истинное наслаждение.

На следующее утро мы отправились далее, скоро приехали в Керрери и теперь лишь вступили в Беллед-эль-Судан. Немного выше деревни мы остановились в маленьком лесу, чтобы отдохнуть и дать попастись нашим верблюдам.

Отдельные токули были рассеяны под деревьями, а над ними и около них находились гнезда маленьких суданских аистов. Я послал своего слугу Муклэ достать яйца этих птиц. В каждом гнезде он нашел от трех до четырех штук. Он принес их в большом количестве. Когда мы стали беспокоить священных птиц, то арабы подняли ужасный крик и призывали небесное проклятие на голову Муклэ. Последнее привело его в бешенство и отчаяние.

Около 3 часов пополудни мы пустились в дальнейший путь и к солнечному закату увидели минареты столицы Восточного Судана. Через полчаса мы остановились под давно знакомым мне деревом у Голубого Нила. Наш костер привлек множество скорпионов, пауков и прочих гадов, которых помогал нам истреблять подошедший грек.

13 июня. На рассвете нас разбудил сильный южный ветер. Громадный крокодил высунул голову из реки, чтобы, как я полагаю, приветствовать меня с добрым утром. Вскоре появился другой, а потом через каждые пять минут появлялось по одному, и мы видели их плавающими в реке. Это были настоящие гиганты. Арабы деревни Омдурман считают их весьма опасными. Позже я познакомился с ними поближе и думаю, что и теперь еще мои пули беспокоят некоторых из них, потому что я не жалел выстрела там, где мог его сделать. В полдень мы отправились в Хартум.

Четыре месяца в Судане

Когда мы приближались к стенам столицы Восточного Судана, фата-моргана своим туманом скрывала ее от наших глаз. Истомленные страшным дневным зноем, мы приехали на базар и, чтобы подкрепить себя чашкой доброго мокко, отправились сначала в кафе, а потом уже принялись за визиты. Первый визит был к патерам католической миссии. Во время моего отсутствия они совершили первую поездку по Белому Нилу и добрались по нему на юг до 4°9′ с. ш. Старый Петрэмонте коротал с нами время за рассказами о путешествии и об охоте, жаловался на москитов и на другие неудобства и, между прочим, сообщил мне интересные сведения о фауне и флоре стран на Белом Ниле.

Отсюда мы пошли в Hôtel de Cartoum, т. е. к нашему старому приятелю Пеннэ. Войдя в диван хозяина дома, мы приветствовали присутствующих. Пеннэ тотчас выказал свое гостеприимство и с таким радушием приглашал нас поселиться в своем доме, что мы не могли отказать ему.

К нашему немалому удивлению, один араб заговорил с нами по-немецки. Это был один из молодых людей, посланных в Вену по предложению австрийского горного советника Руссегера для изучения там, а впоследствии в разных австрийских рудниках горного дела. Теперь он был на золотых приисках Кхассана, в провинции Фассокл на Голубом Ниле, где страшно скучал, поэтому знакомство с немцами доставило безграничную радость горному чиновнику Хассану-эффенди эль-Мааденджи. Он начал плакать, до такой степени овладели им юношеские воспоминания. «Jesus, Mari! — воскликнул он, — как я счастлив, что наконец снова вижу немцев». Тут он старался показать нам, как бесконечно много сохранилось в нем немецких качеств и свойств. Он рассказывал нам старые, давно известные анекдоты из календарей, говорил немецкие стихи и под конец запел даже немецкие песни. Трогательно и вместе забавно было слышать, как пел наш Хассан-эффенди: «О Страсбург, о Страсбург, дивный город», и т. д., «В Альпах звучит рожок…» и т. д. и другие песни. Он просто не находил слов для выражения своей радости и, наверное, воображал сегодня, что находится не во Внутренней Африке, а в центре Германии.

Хартумские европейцы тотчас узнали о нашем прибытии. Они пришли приветствовать нас и рассказали все события и новости. Так мы узнали, что Никола Уливи находится в настоящее время в Кордофане для закупки камеди, что англичанин Петерик уж несколько месяцев как из бимбаши превратился в купца и в прошлом году торговал в Хартуме невольниками, что Ла Фарк уехал в Сеннар и что дочка Никола Уливи, бледнолицая Женевьева, опять живет в Хартуме.