Полная версия книги - "Атлантида в историях об атлантидах - Банников Андрей Валерьевич"
Поэтому он счел за лучше остановиться на полуслове, оставив потомкам задачу самим решить, зачем он это сделал.
Возможно
Суммируя все вышесказанное, позволим себе высказать предположение, как Платон пришел к идее Атлантиды. Ужасная катастрофа, за одни сутки погубившая Гелику, возможно, впервые навела философа на мысль о том, что нечто подобное уже могло происходить не раз и в гораздо больших масштабах; такие вселенские бедствия уничтожали и людей, и все, что было создано их руками. Речь шла прежде всего о населении городов, поскольку последние располагались на равнинах или на побережье. В живых оставались только неграмотные и полудикие горцы, которые могли лишь в общих чертах поведать своим потомкам обо всем произошедшем. Эту свою философскую концепцию Платон излагает в «Законах» устами не названного по имени афинянина:
Афинянин. Считаем ли мы, что древние сказания содержат в известной мере истину?
Клиний. Какие именно?
Афинянин. Относительно частой гибели людей от потопов, болезней и многого другого; оставалась лишь незначительная часть человеческого рода.
Клиний. Все это любому покажется весьма вероятным.
Афинянин. Представим же себе один из множества случаев, именно гибель от потопа.
Клиний. И что мы должны об этом думать?
Афинянин. Что избежавшими тогда гибели оказались чуть ли не исключительно горные пастухи — слабые искры угасшего человеческого рода, сохранившиеся на вершинах. […]
Афинянин. Итак, когда случилось это опустошение, дела у людей складывались так: кругом была необозримая страшная пустыня, огромная масса земли; все животные погибли, лишь кое-где случайно уцелели стада рогатого скота да племя коз. Эти стада и доставляли вначале пастухам скудные средства к жизни.
Клиний. Несомненно.
Афинянин. Можем ли мы считать, что тогда сохранилось хотя бы, так сказать, воспоминание о государстве, государственном устройстве и законодательстве, о чем у нас теперь и идет речь?
Клиний. Никоим образом [559].
Зародившийся замысел давал Платону уникальную возможность под видом исторического рассказа, опирающегося на не вызывающие сомнения источники, во-первых, показать своему читателю, что государство, организованное по изложенным им принципам и канонам, оказывается сильнее самой могущественной морской державы, правители которой, охваченные жаждой наживы, утратили всякое представление об умеренности и справедливости; во-вторых, продолжая героизировать своих сограждан, Платон мог приписать им такие подвиги, которые затмили бы все то, что они совершили в борьбе с персами. Поэтому рассказ о победе «афинян» в войне против Атлантиды имел для него столь же важное значение, как и описание устройства их идеального государства.
Вспомним, с каким энтузиазмом философ прославляет подвиги афинян в «Менескене». Возможно, именно при написании этого диалога, в котором в числе других событий вскользь упоминается война с фракийским царем Евмолпом, в голове Платона зарождается идея описать войну афинян с потомками Посейдона [560]. Согласно мифологической традиции, Евмолп был сыном последнего и, призванный в Элевсин, возглавил элевсинцев в войне с афинянами, которыми руководил царь Эрехтей. В решающем столкновении Эрехтей убил Евмолпа, однако и сам пал в том бою, пораженный трезубцем Посейдона [561].
Сюжет, как видим, в общих чертах похож на тот, что представлен в «Тимее» и «Критии»; это становится тем более очевидным, что среди царей, воевавших против атлантов, Платон называет в том числе и Эрехтея. Но если в «Менеске-не» Платон делает акцент на победах афинян, которые еще не были в должной мере воспеты поэтами (то есть на греко-персидских войнах), теперь, опираясь на теорию о периодических катастрофах, он получает возможность описать такие деяния афинян, к которым до него не обращались ни поэты, ни историки: «согражданам» Платона предстояло отразить варварскую угрозу с запада, которая по своим масштабам намного превосходила восточную. Поэтому для создания Атлантиды Платону и потребовались соответствующие пространства, которые он мог найти только в океане (Атлантическом море). Этот замысел Платона прекрасно понял Прокл, объясняющий, почему тому понадобилось писать о войне с атлантами, «пришедшими из-за границ обитаемой земли», которые угрожали «уничтожить все до основания». В отличие от персов, объясняет Прокл, атланты наступают с запада, и таким образом Платон показывает своему читателю, как государство афинян, «словно бы действуя из центральной точки, пресекает беспорядок варварства и в той и в другой части света» [562].
У Геродота Платон находит сведения, которые, с одной стороны, подтверждают его теорию о массовой гибели людей, а с другой — дают уникальную возможность изобразить перед своим читателем мир до потопа. Эта информация касалась непрерывности египетской истории, а также неких четырех катаклизмов, которые Египет пережил, ничуть не пострадав. Таким образом, в распоряжении у Платона оказалось все необходимое для создания своей версии древнейшей истории Афин: 1) ему было известно (как минимум, из труда того же Геродота, а также из стихов самого Солона), что Солон посетил Египет; 2) прекрасным предлогом для дружественного расположения и особого внимания египтян к афинянскому мудрецу стал факт поклонения одной и той же (согласно версии Геродота) богине — Афине-Нейт; 3) описанная Геродом встреча Гекатея с фиванскими священниками давала Платону пример того, по каким лекалам ему следует изобразить начало беседы Солона с саисскими жрецами; 4) у Геродота, вероятно, Платон также позаимствовал название «Атлантическое море», от которого образовал как название острова, выступившего антагонистом «Афин», так и имя первого царя, правившего на нем.
В завершающей части сказания (которая, по всей видимости, изначально предполагалась), Платон хотел изложить события придуманной им войны, но все, что он намеревался сказать об этом конфликте и о его исходе, он уже сказал ранее. Платону не было никакого смысла придумывать какие-то сражения и соревноваться в этом с Геродотом и Фукидидом: не будем забывать, что его диалоги представляли собой совершенно иной жанр, нежели историческая проза, и не предполагали пространного описания произошедших событий.
Платон прерывает работу над «Критием», вероятно, надеясь вернуться к ней позднее, когда для этого появится соответствующий повод. Но такового, видимо, так и не появилось…
НАЙТИ АТЛАНТИДУ
Все мы — в душе атлантофилы [563].
Допустим
Так, значит, нет никакой вероятности того, что Атлантида представляет собой нечто большее, чем просто философско-историческую (историко-философскую) сказку или квазиисторическую фикцию? Еще в начале ХХ в. В. Я. Брюсов довольно точно определил основную проблему Атлантиды: «Есть, однако, одна общая черта между всеми рассмотренными нами сочинениями, в том числе теософскими и чисто научными: все они (кроме выделенной нами книги Лео Фробениуса) исходят из литературного предания. Историки, археологи, антропологи, естествоиспытатели, философы, мистики и публицисты в литературах всего мира в течение многих веков на все лады комбинировали скудные сведения, содержащиеся в двух диалогах Платона, и те немногие намеки, которые можно извлечь по вопросу об Атлантиде, из других писателей. Можно утверждать, что все, какие только мыслимы, выводы из этих данных уже сделаны: вряд ли возможно извлечь что-либо новое из этого заколдованного круга. Чтобы решение вопроса подвинулось вперед, необходимы были новые факты» [564]. Но Брюсов писал в те годы, когда факт существования Атлантиды считался если не доказанным, то несомненным. Поэтому ценность информации, содержавшейся в платоновских диалогах, казалась неизмеримо меньшей по сравнению со значением тех находок, которые, как предполагалось, будут сделаны исследовательскими экспедициями в самом недалеком будущем. Однако, несмотря на все затраченные усилия, за прошедшее столетие не было обнаружено ни одного артефакта (за исключением огромного количества «необъяснимых»), который можно было бы без колебаний связать с платоновским рассказом. Множатся теории, версии, предположения — и ничего более. Но как говорится, отсутствие результата — это тоже результат.