Полная версия книги - "Пересекая черту (ЛП) - Солтани Симон"

Меня сейчас стошнит.

Я хочу, чтобы меня стошнило. Хочу избавиться от желчи, подкатывающей к горлу, пока на моих глазах разворачивается настоящий ад. Повсюду только пламя, искореженные ограждения и обломки углепластика. Я хочу стереть эту картину. Вытравить ее из себя. Я не хочу помнить это до конца своей жизни.

Дым от пожара добрался до нас на пит-лейне всего через несколько секунд после аварии. За густыми черными клубами почти не видно мигающих огней машин экстренных служб, зато вой сирен оглушает. Один за другим люди бегут к месту аварии, чтобы помочь пилотам, которым досталось сильнее всего. Я бы отдала все, лишь бы иметь возможность сделать хоть что-нибудь, но, как и большинство людей в гараже D’Ambrosi, я застыла на месте, понимая, что случилось самое страшное.

И где-то там Дев.

Я всегда думала, что в чрезвычайной ситуации буду действовать. Не представляла, что ледяной шок проберет меня до костей и едва не заставит рухнуть на колени. Мне казалось, я побегу туда, буду кричать и силой прорываться мимо каждого, кто попытается меня удержать.

Но ничего этого не происходит.

Я просто… ничего не чувствую.

Я не могу смотреть на происходящее, но и сдвинуться с места не в силах, словно приросла к земле, а в голове стоит оглушительный, мучительный белый шум. Я отказываюсь в это верить. Парень, которого я люблю, не может быть там, среди этих искореженных ограждений. Я не могу потерять его вот так. Я вообще не могу его потерять. Не могу, не могу, не могу…

Телефон вибрирует в моей руке, которую я сжимаю так сильно, что костяшки побелели. Это далекое, едва ощутимое движение пробивается сквозь охватившую меня панику и привлекает внимание. На экране вспыхивают слова. Мне требуется несколько секунд, чтобы проморгаться и разогнать туман перед глазами.

Чава. Сообщение. Все заглавными буквами.

Дев в порядке. А вот Заид, Аксель и Лоренцо — нет.

С аварии прошло уже несколько часов, и все, что мне известно, — все трое находятся в реанимации. Они живы.

Когда я ускользнула из гаража D’Ambrosi, там царила гнетущая тишина. Я ушла сразу же, как только узнала, что Дева выписывают из больницы после обследования, которое провели просто на всякий случай. Вся команда молча ждала новостей о состоянии Лоренцо, но до нас доходили лишь пугающие обрывки информации. Из всех попавших в аварию пилотов ему досталось сильнее всего, и именно в самом тяжелом состоянии его увезли с трассы на вертолете.

И, судя по всему, лучше ему пока не стало.

— Есть новости, — говорит Дев, растянувшись на кровати в гостиничном номере. Одной рукой он прижимает пакет со льдом к шее сзади, а в другой держит телефон. Он отделался синяками и хлыстовой травмой шеи, и это самое серьезное из его повреждений. — У Заида переломы запястий. Аксель сильно обгорел. А Лоренцо… Говорят, его может парализовать ниже пояса.

Я не знаю, что сказать. С тех пор как мы снова увиделись и я, рыдая у него на груди, повторяла, как сильно его люблю, как рада, что с ним все хорошо и что он успел вовремя отвернуть, я почти не произнесла ни слова. Потому что на его месте мог оказаться он. Так легко мог оказаться именно он.

Теперь же, когда мы остались одни в его гостиничном номере, я снова ничего не чувствую и не могу вымолвить ни слова. Сижу в кресле в углу, подтянув колени к груди и обхватив их руками, словно только так могу не развалиться на части.

Я и раньше видела аварии. Страшные. Те, после которых люди получали не менее серьезные травмы, а иногда и куда хуже. Я была на последней гонке «Формулы-3», в которой участвовал Окли перед тем, как уйти из спорта. Была там в тот день, когда один парень едва не погиб. Для Окли это стало последней причиной, подтолкнувшей его уйти из гонок. Тогда мне казалось, что я понимаю его решение, но где-то внутри все равно жила обида за то, что он отказался от такого многообещающего будущего. Будущего, которого у меня самой никогда даже близко не было.

Теперь мне жаль, что я вообще когда-либо на него за это обижалась. Нет ничего постыдного в том, чтобы не хотеть рисковать жизнью ради чужого развлечения. Я никогда не говорила Окли, что на самом деле чувствовала, но все равно извинилась, когда он позвонил раньше узнать, как мы с Девом, хотя он понятия не имел, за что именно я прошу прощения.

Но Дев не такой, как мой брат. Чем сильнее ему страшно, тем упорнее он идет вперед. Он не отступает. Не сдается. Просто продолжает идти.

То, что произошло сегодня, его не остановит.

Будто прочитав мои мысли, он говорит:

— Мы все знаем, чем рискуем, когда садимся в машину.

Я наконец отрываю взгляд от точки на ковре, в которую бессмысленно пялилась бог знает сколько времени. На его лице спокойная решимость, словно он уже готов убеждать меня в своем решении участвовать в гонках — и продолжать гоняться, — если придется.

Он думает об Окли и его решении уйти? Думает, что я стану уговаривать его сделать то же самое?

Разве неправильно с моей стороны не хотеть, чтобы он отказывался от своей мечты, какой бы опасной она ни была — и для него, и для моего сердца?

Мы молча смотрим друг на друга, и между нами словно повисает невысказанный вызов. Только спорить нам не о чем. Доказывать тоже. Мы оба думаем об одном и том же.

— Я не стану просить тебя бросить гонки, если ты этого ждешь, — говорю я, с трудом выталкивая слова сквозь слезы, которые все еще пытаюсь сдержать. — И не потому, что мне все равно. Господи, Дев, мне страшно за тебя каждый раз, когда ты садишься в машину. Но ты сам выбрал эту жизнь. Ты любишь гонки. — Я сглатываю ком в горле, но, когда продолжаю, голос все равно ломается: — Единственное, о чем я могу тебя просить, — каждый раз возвращайся ко мне.

Его лицо тут же смягчается: напряжение уходит из челюсти, а во взгляде появляется нежность.

— Я всегда буду делать все возможное. Обещаю. — Он медленно садится, кладет пакет со льдом и телефон на прикроватную тумбочку, а затем протягивает ко мне руки. — Иди сюда, Уиллоу.

Я на мгновение замираю, прежде чем выбраться из кресла; колени, бедра и плечи отзываются болью на каждое движение. Все тело ноет, пока я забираюсь на кровать и позволяю Деву заключить меня в объятия. Я заставляю себя сосредоточиться на его крепкой груди, сильных руках и прохладных ладонях. Его нос касается моего, заставляя меня приподнять лицо, и я позволяю ему поцеловать меня, пока слезы стекают по щекам.

Этот поцелуй далек от идеального, но в нем есть все, что нам нужно сказать друг другу. Он понимает мои страхи и относится к ним серьезно. Никто не может гарантировать, что после каждой гонки он будет возвращаться живым и невредимым. А я принимаю то, что он будет продолжать гоняться до того дня, пока больше не сможет или сам не захочет остановиться.

Когда он крепче прижимает меня к себе, мои плечи наконец расслабляются, а тело постепенно отпускает напряжение после нескольких часов на одном сплошном адреналине. Здесь, в объятиях Дева, я в безопасности, а он — в моих.

Большего я просить не могу, даже если так будет не всегда.

— В смысле они не отменяют гонку?

Я слежу за каждым движением Уиллоу, не зная, что сказать. Она в ярости из-за того, что гонка в Сузуке в эти выходные состоится по расписанию. ФИА объявила об этом несколько минут назад, и мне казалось, что я просто упомяну новость за утренним кофе в постели и мы продолжим разговор. Я никак не ожидал, что мой понедельник начнется с того, что Уиллоу в пижаме с клубничками будет метаться по комнате, яростно мотая головой, отчего ее кудри разлетаются во все стороны, но вот мы здесь.

— Три пилота до сих пор в больнице! — возмущается она. — Да, они живы, но, возможно, больше никогда не смогут участвовать в гонках! Как можно ее не отменить?