Полная версия книги - "Пташка Барса (СИ) - Кучер Ая"

– Решила мной воспользоваться? Охуеть.

– Ну… Ты мной тоже пользовался. Считай, что так заплатишь за мой перевод.

– Ебать. А ты всё наглее с каждой встречей становишься.

Я пожимаю плечами, позволяя взгляду скользить по интерьеру. Кабинет у Самойлова в лучших традициях мужского эго: дорогой, выдержанный, строгий – как сам Демид.

А что сказать? Я и сама не понимаю, как оказалась здесь. Но одно ясно точно – когда сталкиваешься с такими мужчинами, выбора нет.

Приходится расти. Быстро. Стремительно. Смелее становиться. Потому что иначе тебя сожрут.

– У меня ощущение, что ты сам удовольствие от этого получаешь, – я хмурюсь, поворачивая голову в сторону мужчины. – Развлекаешься за наш счёт.

– Должен же хоть как-то компенсировать ваши ёбнутые разборки, – Самойлов ухмыляется. – Хоть бесплатный цирк посмотрю.

– Найди себе свою…

– Не. Нихера. Тут тормози, Эвелина. Мне ни ебанашек, ни адекватных девок не надо. Меня устраивает спокойная жизнь. Без всей этой херни в виде любви.

– Это просто тебе ещё никто любовь не причинял.

Демид морщится. Так, будто я сказала нечто ужасное. Как будто слово «любовь» – это диагноз. Неизлечимый. Страшный.

Мужчина откидывается в кресле, словно пытается отгородиться от самого понятия.

В дверь начинают колотить резко, грубо. Гулкий, требовательный стук режет по ушам.

Я вздрагиваю от неожиданности. На секунду становится тяжело дышать.

– Войдите! – резко бросает Самойлов, даже не оборачиваясь.

Дверь распахивается с силой. Заваливаются бледные охранники Барса. Неуверенность буквально сочится из них.

– Чё надо? – скалится Самойлов.

– Это Самир, – глухо говорит один из охранников, поднимая телефон в руке. – Он хочет с Эвелиной поговорить.

Я победно улыбаюсь.

Глава 44. Барс

Сука!

В голове белый шум. Кипящая, густая, тяжёлая, как разогретый свинец, ярость. Словно в черепе подгорают мозги.

Сука. Сучка мелкая. Вырвалась, блядь. Под предлогом. Под видом. Умная, мать её. Хитрая.

И не просто вылезла – к Самойлову, блядь, пошла.

Охуенно, пташка, слетела. Умудрилась выебать мне мозги даже на расстоянии.

Поехала этому ухмыляющемуся гондону, который и без повода пальцы растопыривает.

Да я его нахуй похороню. Серьёзно. Бля буду. Я его в асфальт закатаю, если хоть словечко лишнее. Если хоть на сантиметр к ней наклонился.

А девчонку придётся наказать. Объяснить, как делать не надо.

– Домой, – рявкаю в трубку. – Сейчас, нахуй.

– О… – пташка выдыхает. – А я… Я тут просто…

– Просто к еблану Самойлову случайно заглянула? Нахуй под замок посажу, поняла? Нехер с ним базарить.

Внутри всё уже не просто кипит – там пожар. Такой, что выжигает подчистую.

– Так это важно было! – вскрикивает девчонка.

– И что, блядь, важного с этим ублюдком?!

– А я просто не знала, с кем ещё обсудить этот вопрос. Ну, как твои похороны организовать… Может, он знает предпочтения.

Я замираю. Мозг будто кто-то выключает из розетки. Слова доходят не сразу.

Воздух застревает где‑то на полпути. В ушах гул. Ступор. Чистый, оглушающий.

– Чего, бля? – охуеваю всё сильнее.

– Ну я решила, что ты умер, – в её голосе появляется укор. – Раз пропал. А мне что, без дела сидеть? Вот, подготовку начала.

Я медленно закатываю глаза, упираясь затылком в стену. Сука. Ебанутая, дерзкая, невозможная.

Накрывает дикое, перекошенное осознание, от которого одновременно хочется заржать и разнести к чертям весь город.

Значит, так она мне намекает? Что я ответить должен был. Что пропадать без слова – хуёво.

Что она, сука, переживала.

Я сжимаю переносицу, выдыхая сквозь зубы.

– Ты… – начинаю и замолкаю. – Пташка. Ты помнишь, как на меня заяву накатала?

– Это уже избито, – фыркает она. – Это не повод…

– Так вот, напоминаю, что из-за твоей заявы меня повязали. И сейчас я в тюряге тусуюсь. Весело, да?

– О. Ой. Ты… Ты вернулся туда? Но ты мог бы мне сказать!

– А ты могла бы сидеть на жопе ровно и не таскаться к Самойлову, когда я это запретил.

– Господи, какой же ты… Ррр. Ты хоть в порядке? Ты же… Всё нормально? Или тебе что-то нужно?

Внутри будто что-то сжимают. Медленно. Жёстко. Как будто рёбра в тисках. Будто изнутри кто-то когтями по грудине чертит.

Не знаю, чем сильнее накрывает – злостью или растерянностью.

Не умею я, блядь, когда обо мне заботятся. Когда голос у девки дрожит, потому что ей не плевать.

Когда вместо истерик она вдруг думает, как я там, что со мной.

Это не по правилам. Не по моим.

– Порядок, – цежу сквозь зубы. – Всё. Занят.

И бросаю трубку, пока какой-то ещё хуйни не сказал. Пока голос не дрогнул.

Подумаешь – спросила. Подумаешь, дрожью голос накрыло. Подумаешь, волнуется.

Похер. Не моя тема. Не моё кино. Не умею в это говно.

Я не про чувства. Я про силу. Про контроль. Про то, чтоб держать всё на поводке, а не пялиться в трубку, как псина, которой кость кинули, и она думает – забота это или подачка.

Швыряю телефон на стол. Он с глухим звуком падает на металл, отскакивает, как ненужная железка.

Нарезаю круги по комнате. В груди всё лопается, как трос под натяжением. Хрустит внутри, рвёт, давит.

Руки чешутся. Зубы сжаты. В висках херачит, будто кто-то молотом лупит. Какого хуя, блядь?

Почему она так влияет? Почему её ёбаное «ты в порядке?» прожигает сильнее, чем пуля в бок?

Почему, блядь, одна её фраза выжигает изнутри всё то, что я годами бетонировал?

Хлопает железная дверь. Заходит конвоир, забирает телефон. А после заводит Эмиля.

– О, – скалится, – Барс, как жизнь за решёткой? Тоскуешь по свободе, бабам и шашлычку?

Усмехаюсь краем губ. Эмиль – тот ещё гад. Вечно с приколами, вечно будто ни к чему не привязан.

Как собака дворовая – и свой, и чужой. Но с ним просто. Он не лезет, куда не надо. Не клянчит, не выёбывается, не предаёт.

И если я его зову – он приходит. Не брат. Не свой в доску. Но надёжный.

– Да уж, – тянет Эмиль, оглядываясь по сторонам. – Так себе хоромы.

– Себе лучшее забабахаешь? – хмыкаю, бросая тело на стул. – Можешь дизайном заняться. Тут стенка просится под лепнину.

– Не. Я слишком хорошо дела решаю, чтобы в таком месте тусоваться. Ты же знаешь.

Знаю. Эмиль – тип, что по жизни идёт налегке, будто всё ему с рук сходит. На расслабоне, но в нужный момент – зубами вцепится, вырвет, передавит, разрулит.

Со своим братцем Раилем они как два ебаных снайпера – каждый выстрел точный, без суеты.

Вся страна – их поле. Мотаются туда-сюда, вылетают как тень, исчезают без следов.

Договариваются за других, решают, кто живёт, кто тонет. Порой кажется, будто они не люди, а инструменты точного расчёта.

Раиль тише. Тень. Спокойствие в кости. Эмиль – слова, движение, уличная наглость.

Вместе – идеально смазанный механизм. Брат за брата. На уровне пульса. Слов не надо. Один начинает – второй уже заканчивает.

Меня такое триггерит. У меня с братьями по-другому. Не было там этой телепатии, ни уважения, ни равенства. Только борьба.

За выживание, за власть, за место под солнцем. Никакого братства с ними. Только кто кого.

А Эмиль и Раиль не просто братья. Они будто две грани одной стали. Гладко, чётко, по лезвию.

Только слишком уж близки Эмиль и Раиль. С ними постоянно и девка таскается. Одна на двоих.

Вот это я вообще, нахуй, не вдупляю. Как, блядь, можно делить бабу? На двоих? И чё, всем норм? Один там, потом другой? Или по расписанию у них?

Не, ебать. Это не по мне. У меня, если девка – то МОЯ. Без всяких «мы». Я хищник, блядь, не овчарка в будке.

Внутри свербит. Прямо в глотке сидит. Вот скажи мне, как можно спокойно смотреть, как кто-то другой лапает ТВОЁ?

Моё – значит, моё. Пташка моя. Хоть и бешеная, хоть и вредная, но… МОЯ.