Полная версия книги - "Училка для бандита (СИ) - Дали Мила"

Глава 8

Цербер

Конечно, училка догадалась. Я так и думал. И это… меняет дело.

Я видел, как она смотрела на меня сегодня. Уже не со страхом. Ну или не только со страхом. Там было что-то еще. Удивление. Благодарность. И… что-то похожее на интерес? Или мне просто показалось?

«Зачем люди делают добрые дела, Анна Викторовна?»

Хороший вопрос. Я и сам себе его задавал не раз за последние дни. Зачем я это сделал? Не из желания замолить грехи. В эту чушь я не верю. И не от скуки. У меня дел хватает даже здесь, в этих четырех стенах.

Может, потому что я увидел в ее глазах то самое отчаяние, которое когда-то испытывал сам? Когда остался один на один с бедой, когда весь мир против тебя и нет никого, кто бы протянул руку помощи? И ты готов продать душу дьяволу, лишь бы выбраться из этой задницы…

А может… мне просто захотелось сделать что-то хорошее? Просто так. Без всякой выгоды. Впервые за очень много лет. Чтобы доказать самому себе, что я еще не окончательно превратился в того монстра, каким меня считают. И каким я сам себя иногда чувствую.

Когда она говорила «спасибо», у нее дрожал голос, а в глазах стояли слезы. Такие чистые, искренние. Не крокодиловы, как у тех продажных шлюх, которые рыдали у меня на плече, выпрашивая очередную побрякушку. Эти слезы… они что-то зацепили во мне. Что-то очень глубоко.

И когда я коснулся её щеки… Черт, я сам не понял, как это произошло. Рука сама потянулась. Просто хотел стереть эту дурацкую слезинку, а получилось… Как будто током ударило. Ее кожа — такая нежная. И она так испуганно замерла, как пойманная в руку птичка. Я видел, как расширились ее зрачки. И, клянусь, мне захотелось… поцеловать ее. Прямо там, в этом убогом кабинете, под прицелом тюремных камер.

Бред. Полный бред. Цербер и сантименты. Цербер и нежность. Это же смешно.

Я должен держать дистанцию. Должен помнить кто я и кто она. Она — просто инструмент. Инструмент для моего УДО. Приятный, интересный, но всего лишь инструмент.

И когда я выйду отсюда, наши пути разойдутся. Навсегда. Так будет правильно. Для нее же лучше. Мой мир — не для таких, как она. Он ее сломает, раздавит, испачкает. А я… я не хочу этого. Почему-то не хочу.

«Лучшая ваша благодарность, — сказал я ей, — это если вы и дальше будете приходить сюда и читать мне умные книжки».

И это почти правда. Мне действительно хочется, чтобы она приходила. Снова видеть ее испуганные, но честные глаза. Слышать немного дрожащий тихий голос. Чувствовать ее присутствие рядом, едва уловимый запах ее духов — легкий, цветочный, такой неуместный в этих стенах.

Училка что-то меняет во мне. Медленно, незаметно. И мне это, черт возьми, не нравится. Потому что это делает меня… уязвимым. А Цербер не может быть уязвимым.

Комиссия по УДО через две недели. Волков говорит, все на мази, шансы стопроцентные. Характеристика от начальства колонии — идеальная. «Встал на путь исправления, активно участвует в культурной жизни учреждения, проявляет тягу к знаниям». Смех, да и только.

А теперь еще и эта бумажка от «учительницы» добавится. «Продемонстрировал глубокий интерес к русской классической литературе, обладает аналитическим складом ума, способен к эмпатии и нравственной рефлексии». Блядь, какие слова умные знает. Эмпатия. Рефлексия.

Еще несколько «уроков». Еще несколько часов рядом с ней. А потом — свобода. И новая жизнь. В которой для таких, как Анна Викторовна, места быть не должно.

Или… все-таки должно?

Я отгоняю эти мысли. Они разрушительны.

Но когда закрываю глаза, пытаясь уснуть на своей жесткой тюремной койке, снова вижу ее лицо, серые глаза. И чувствую на кончиках пальцев тепло ее нежной кожи.

Черт. Что она со мной делает?

Глава 9

Анна

После того разговора и прикосновения Цербера что-то неуловимо меняется в атмосфере наших «уроков». Исчезает былая напряженность, скованность. Не то чтобы мы становимся друзьями — это слишком абсурдно, учитывая, кто он и кто я, — но между нами возникает какое-то хрупкое, едва ощутимое доверие. Или его подобие.

Алиев все так же внимательно слушает, спорит со мной о героях книг, об их мотивах, о добре и зле, и в этих спорах я иногда вижу проблески его настоящего «я» — не безжалостного заключеного, а человека умного, наблюдательного, с собственным, пусть и искаженным, кодексом чести.

— Как думаете, Анна Викторовна, — спрашивает он, задумчиво глядя в окно, за которым моросит мелкий дождь, — Иешуа действительно простил Пилата? Или это просто красивая сказка для утешения слабых?

— Мне кажется, он простил. Потому что прощение — это не слабость, а сила. Сила подняться над обидой и болью. И дать шанс другому человеку. И себе самому.

— Вы действительно так считаете? Что любого можно простить? Даже… самого страшного предателя?

В его голосе звучат такие нотки затаенной боли, и у меня сжимается сердце. Я понимаю, что этот вопрос для него — не просто отвлеченное рассуждение о литературном герое. Это что-то очень личное.

— Я думаю… да. Если человек искренне раскаивается. И если он готов искупить вину.

Алиев хмыкает и отворачивается.

— Искупить… Легко сказать. Иногда искупление невозможно. Иногда единственное, что остается, это месть.

От этих слов мне становится не по себе. Я снова вижу в его глазах тот холодный безжалостный блеск, который так пугал меня вначале. Цербер никуда не делся. Он просто затаился.

До его комиссии по УДО остается неделя. Волнение нарастает. Не только у него — я это чувствую по его напряженным желвакам, по тому, как он иногда сжимает кулаки, — но и у меня.

Я ловлю себя на мысли, что мне… не все равно, каким будет решение комиссии. Я хочу, чтобы его выпустили. Не потому что от этого зависит получу ли я вторую часть гонорара — на деньги уже все равно, — а потому, что я вижу, что этот мужчина заслуживает второго шанса.

И еще — потому что мне страшно представить, что эти «уроки» закончатся. Что я больше не увижу его, не услышу его голос, не буду спорить с ним о книгах. Эта мысль вызывает какую-то странную сосущую пустоту в груди.

На предпоследнем «уроке» Цербер особенно молчалив и задумчив. Мы почти не говорим о литературе. Он просто сидит, смотрит на меня, и в его взгляде есть что-то такое, от чего у меня перехватывает дыхание.

— Анна Викторовна, — говорит он наконец, — спасибо вам.

— За что, Дамир Анзорович? — теряюсь я.

— За все. За то, что вы… были здесь. За то, что вы такая, какая вы есть. Наивная, честная, упрямая. Вы как глоток свежего воздуха в этой затхлой дыре. Вы напомнили мне, что в мире есть что-то еще, кроме грязи и дерьма…

Я не знаю, что ответить. Его слова трогают до глубины души. И одновременно вызывают какую-то необъяснимую тревогу.

— …Когда выйду отсюда, — продолжает Цербер, не сводя с меня глаз, — я найду вас, Анна Викторовна.

Мое сердце пропускает удар.

— Зачем? — шепчу, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Просто… чтобы убедиться, что у вас все в порядке. И чтобы… отдать долг.

— Какой долг, Дамир Анзорович? Вы мне ничего не должны. Наоборот, это я вам…

— Должен, — он мягко, но настойчиво перебивает меня. — У меня есть принцип, Анна Викторовна: я всегда плачу по счетам. По всем счетам. И хорошим, и плохим.

Его слова звучат как обещание. И как угроза. Я не знаю, как их расценивать.

Когда ухожу, он задерживает меня у двери.

— Анна… — впервые Алиев называет меня так — без отчества. Легко касается моего локтя, и от этого простого прикосновения по моей коже снова пробегает волна горячего тока. — Берегите себя.

— И вы… Вы тоже, Дамир, — отвечаю, не смея поднять глаза.

Все оставшееся время до комиссии я хожу как на иголках. Пытаюсь убедить себя, что мне все равно. Что как только Алиев выйдет, я получу свои деньги, и наши пути разойдутся навсегда. Так будет правильно. Так будет безопасно.