Полная версия книги - "Академия подонков (СИ) - Мэй Тори"

— Понятно.

— Ты же не думаешь, что это и вправду я?

— Честно тебе скажу: я не знаю, Рената! — растерянно жестикулирую стаканчиками. — Ты не такой человек, но ведь… это твои рисунки. Ты сто раз показывала мне рогатого Бушара. Ты весь день не брала трубку, пряталась где-то… Что прикажешь думать? Что?

Словно извиняясь, она сводит брови:

— Отсутствовала я по другой причине. И, чтобы тебе было спокойнее — я даже на чердаке не ночевала, меня не было в Альдемаре. А вот мой планшет был…

— Он у тебя без пароля? — хмыкаю.

— Так новый же, я постоянно откладывала настройку, зачем мне пароль, если в планшет никто, кроме меня не смотрит.

— А сегодня этот кто-то посмотрел? Вот так случайно проник к нам, зная, что ни тебя ни меня нет, и похитил один-единственный рисунок, о котором знали только ты и я? Прости, но звучит абсурдно!

— Ну…

— Что ну? Еще кто-то знал? — взрываюсь и капаю шоколадом на кроссовок. — Кому ты показывала?

— Этот человек не стал бы возиться со стенгазетами, слишком низко…

— Рената-а-а, — вою с надрывом. Могла бы — стукнула бы себя по лбу. И ее тоже. — Ты рассказала секрет Дамиана Илаю? Этому исчадию?

— Нет-нет! Это точно не он! У него есть алиби… в моем лице, — краснеет она.

— Но он в курсе?

— Прости-и-и, — тянет подруга. — Я помогу найти, кто это устроил.

— Как? На картах погадаешь? Помогла уже по полной…

— Милашка, ты сильно не дерзи. Я извиняюсь только потому, что ты по какой-то причине мне симпатична, но Бушара мне совершенно не жаль. Пусть почувствует себя в нашей шкуре — лишним на этом празднике жизни.

— Тебе нужно завязывать с Белорецким. Кощей дурно на тебя влияет. Я считаю, что отвечать злом на зло — это плодить зло еще большее…

— Святая ты моя наивность… Но я найду этого засранца, кем бы он ни был. Дело чести теперь. Рыться в моих вещах — запрещено. Найду и прокляну.

— Смотри, как бы его снова понос не прохватил…

В корпусе администрации оказываюсь как раз вовремя, когда верхнее освещение медленно гаснет, и на стенах зажигаются тусклые теплые канделябры, намекая, что Альдемар готовится ко сну.

Располагаюсь на подоконнике одного из витражных окон и гипнотизирую дверь Евдокии.

Скоро оттуда показывается Дамиан, и даже по походке я понимаю, что что-то не так.

Дами слабо улыбается, заметив меня в пустом коридоре, и направляется ко мне.

Он идёт медленно, будто под грузом, который не видно, но чувствуется в каждом шаге. Плечи опущены, руки в карманах.

Спрыгиваю навстречу и обнимаю. Чувствую, что нуждается. Стоим так некоторое время.

— Как все прошло? — спрашиваю, слегка отстраняясь.

Заглядываю в потухшие глаза.

— Отлично… Малиновского оставят.

— Это просто отличная новость! — вспыхиваю от радости. — А по листовкам что?

Дамиан издает короткий смешок, скользя взглядом по чистым стенам.

— А листовки их очень заинтересовали. Особенно фраза про темное прошло… Настолько заинтересовали, что Альдемар временно отклоняет спонсорскую поддержку семьи Бушар. Как выразилась Евдокия: до выяснений обстоятельств, поскольку родители студентов слишком обеспокоены случившимся и хотят ответов, с кем учатся их дети.

— Боже… То есть, они вычеркнули вас из списка партнеров?

— То есть, да. Теперь я — никто… — ухмыляется он, но это больше похоже на защитную реакцию.

— Не смей так говорить! — веду его к подоконнику и вручную шоколад. — Пей.

Он треплет меня по голове и делает глоток.

— Я понимаю, что в твоей системе координат все решают деньги, но, Дами, разве они делают тебя личностью?

— В том числе, — толкает, глядя перед собой.

Рычу… Хочется хорошенько треснуть ему по голове. Но, наверное, сейчас не лучший момент спорить с его системой ценностей, которая рушится на глазах.

Замолкаю и просто присаживаюсь рядом.

Глажу его взглядом, останавливаясь на грустных глазах, и кладу руку ему на бедро. Он сразу перехватывает мою ладонь, проникая своими пальцами в мои.

Держимся за руку, слушаем тишину засыпающих коридоров, поочередно отхлёбывая из стаканчиков.

— Щас бы вискаря, конечно. Но эта хрень тоже ничего, — улыбается печально.

В этот момент телефон в его кармане заходится трелью, но Дамиан не реагирует.

— Это мама. Звонила уже раз восемь, пока я в деканате был… Им уже сообщили.

— Ответь ей.

— Позвоню позже, — отмахивается он.

К мелодии его звонка подключается моя. Нащупываю в кармане телефон и не верю своим глазам.

Лариса.

Папина женщина никогда прежде мне не звонила. Что случилось? Папе плохо?

Ноги холодеют, а спину бросает в жар:

— Алло? — сглатываю в трубку.

— Полина… — голос звучит непривычно глухо, кажется, она всхлипывает. — На дом напали. Был пожар. Я… я не знаю, что с Витькой. Его на скорой забрали…

--

Я врываюсь в палату и замираю. Папа лежит под кислородной маской, бледный, но живой.

— Папа…

Бросаюсь к кровати, чувствую запах стойкий запах гари, и слезы сами наворачиваются.

— Он в сознании? — выдыхаю, не узнавая собственный голос.

— Пока нет, но обязательно придет. Надышался дымом, но состояние стабильное, — говорит врач за спиной. — Горячих ожогов нет, соседи вовремя вытащили. Ему повезло.

Повезло. Это слово совсем не звучит утешительно, когда я смотрю на отца — с закрытыми глазами, с серой тенью на лице, будто он где-то далеко, ближе к маме, чем к нам.

Опускаюсь на колени рядом с кушеткой и прижимаюсь лбом к его руке.

— Я здесь. Всё хорошо, па.

Слышу, как подходит Дамиан и подкатывает мне стульчик на колесиках:

— Не сиди на полу. Вот.

Он становится сзади, и тяжело глядя на отца, и утешающе поглаживает меня по спине.

— Можно, я останусь с ним? — поворачиваюсь к врачу, стараясь говорить ровно, но голос все равно трясется.

Тот почесывает затылок:

— Не положено…

— А если договоримся? — выдает Дами. — Хорошо договоримся.

— Я попрошу завхоза посмотреть кушетку, но только пока ваш отец один здесь. Прибудет кто-то еще — вам придется покинуть палату. У нас районная больница, мест не хватает.

— Спасибо большое, — мой голос превращается в шелест.

Врач кивает и оставляет нас наедине с папой.

— Пчелка, ты уверена, что здесь остаешься? — повторяет Дами. — Чем ты тут поможешь?

Пока мы ехали, он задал этот вопрос сто раз, предлагая остаться либо у него дома, либо заселиться в любой отель поблизости.

— Я нужна ему. Он будет слышать мой голос. А ты езжай, уже поздно.

— Тогда я пробегусь по больнице, договорюсь о твоем пребывании и вернусь рано утром. Все будет хорошо!

— Ему теперь негде жить… Нам теперь негде жить! Кому понадобилось нападать на наш бедный дом?

— Поль, — начинает Дамиан, будто хочет что-то сказать, но так и не решается. — Я рядом и я разберусь. Веришь мне?

— Угу… — всхлипываю, но держусь.

Когда мое спальное место организовывают, я не раздеваясь опускаюсь на горизонтальную поверхность, прокручивая сбивчивый рассказ Ларисы о том, что отец растапливал печь в тот момент, когда послышались первые шорохи.

Лариса была рядом и они оба бросились на звук, обнаружив в доме чужаков.

— Они что-то искали, говорю тебе, — она потирала себя за плечи, от нее пахло гарью точно так же, как сейчас от папы. — Скоты! Один сразу Витьку под дых пнул, а я дёру дала со всей мочи… К соседям побежала прямо босиком по холодной грязи! Пока мы вернулись — тех уже и след простыл, и часть дома полыхала… Дверь печки Витька не закрыл и огонь на половик перебросился, — хрипнула она и зашлась слезами, прикрывая рот.

— Вы их разглядели? — толкнул Дами.

— Мужики высокие, на лице — маски… А что пропало — теперь и не узнаем.

Меня трясло, да и до сих пор трясет. Но самое главное, что доктор пообещал, что папа придет в себя.

--

Меня так вырубило, что я даже сестринский обход пропускаю. Просыпаюсь только от сообщения Дамиана: «Задерживаюсь, надо найти Ларисе жильё».