Полная версия книги - "Проблема для бандита (СИ) - Кучер Ая"

Она поднимает на меня глаза. И в них нет паники. Есть усталая, горькая, взрослая ясность.

Она не ребёнок, который верит в сказку. Она девчонка, которая уже поняла, в какую игру села. И теперь спрашивает о правилах.

О сроке действия моего «щита».

– Под защитой. Перманентно. Тебя никто не тронет.

Никому. Нахуй. Не позволю.

Глава 24

Приняв душ, я кутаюсь в мягкий отельный халат. Это не ткань. Это облако. Облако с подогревом и запахом лимона и свежего белья.

Внутри всё подрагивает. От остатков адреналина, который гуляет по моим венам, не находя выхода.

Не могу поверить, что кто-то пришёл за Демидом. Прямо в мою квартиру. В мою уютную, съёмную, заставленную икеевскими полками, квартиру.

Хорошо, что мужчина вовремя среагировал и всё решил.

Плохо, что вообще такое происходит.

Выйдя из ванной, я застаю Демида там же, где и оставила. Он на диване, курит.

Только теперь на нём нет одежды. Лишь полотенце, небрежно наброшенное на бёдра и закреплённое каким-то чудом. Он принял душ, пока меня не было.

Я даже думать не хочу, сколько стоит номер, где есть две ванные комнаты! Номер больше мой квартиры. И соседних тоже вместе взятых!

Мой предательский, вечно всё пересчитывающий мозг, тут же начинает выдавать приблизительные расчёты:

«Сутки аренды такой площади в центре = три мои стипендии + две смены в больнице + продажа почки (не своей, чужой, но найти придётся)».

Капли воды застряли в углублениях между кубиками пресса. Они медленно скатываются вниз, по едва заметной линии волос, ведущей под полотенце.

Во рту пересыхает. Горло сжимается. А где-то глубоко внизу, под рёбрами, в самой тёплой и тёмной части живота, происходит короткое, сладкое судорогой сжатие.

Это не бабочки. Целая стая летучих мышей, бешено бьющихся о стенки моего черепа и желудка.

От их крыльев по всему телу разбегаются волны жара и мурашек.

– Здесь безопасно? – я хмурюсь, и в голове щёлкает безумная догадка. – Никто не войдёт?

– Нет, – твёрдо отрезает Демид. – Это безопасное место.

– Но… Почему тогда ты сразу не поехал сюда? Сразу после ранения… А остался у меня.

– А я знал, что ты жадина, бельчонок. Пожалела мне часть кровати?

– Я не об этом спрашиваю. Просто почему ты выбрал остаться в моей квартире, а не в более комфортных условиях? У тебя же явно есть возможности. Ты мог уехать. Но остался.

Самойлов не отвечает. Просто смотрит на меня. Его взгляд становится тяжелее, острее.

Он скалится, но это не улыбка. Это – предупреждение. Оскал волка, которому ты наступил на лапу.

– Не спрашивай то, к чему не готова, – наконец произносит он. – Ответ тебе не понравится.

– Потому что… – я делаю шаг вперёд, сама не зная зачем. – Ты не хочешь отвечать и нагрубишь, чтобы не говорить искренне?

Сердце делает странный, кувыркающийся толчок. Я понимаю, что я права.

У Самойлова не было железобетонных, тактических оснований оставаться у меня.

Даже то, что говорил его помощник – «в больнице убьют», «пока ищут, ты под ударом» – сейчас кажется натянутым. Театром.

Если бы Демид действительно хотел уехать – он бы это сделал. У него есть люди, ресурсы, эти самые «безопасные места».

Он бы уехал. И решил бы свои проблемы без лишнего груза в лице кричащей девчонки в пижаме с лисичками.

Но он не уехал.

Он выбрал остаться со мной.

Внутри взрываются фейерверки из противоречивых, оглушительных чувств.

Тело охватывает жар. Глубокий, разливающийся из самого центра грудины, как тёплая, густая патока.

– Сюда иди, – вместо ответа цедит Самойлов. – Ты дохера лишнего болтаешь.

– Боже, – я ахаю, прижимая пальцы к губам, чтобы скрыть зарождающуюся улыбку. – Демид, а ты… Ты не проверялся?

– Чего, бля?

– Ну, бывают травмы при перестрелках… И память теряется… У тебя амнезии нет? Никаких провалов? Может, ты забыл, что было пару дней назад?

– Нет. Что за хуевые вопросы, бельчонок?

– Я просто проверяю. Если нет провалов в памяти, то ты изначально знал, какая я. Ещё на складе, когда я несла свою ахинею про трусы с пандой, ты должен был понять, что молчу я плохо. И при этом решил дальше быть рядом. Потому что… – я делаю драматическую паузу. – У тебя, очевидно, диагностировано странное влечение к разговорчивым катастрофам в пижамах. Это медицинский факт.

Мужчина усмехается. Он чуть качает головой, не отрицая. Признаёт, что я права.

И от этого осознания внутри меня распускается странное, тёплое, пушистое чувство. Оно не похоже ни на что, что я испытывала раньше.

Это не радость. Не гордость. Это… Значимость. Чувство, что вопреки всей твоей дурости, неряшливости и полному несоответствию каким-либо разумным стандартам, ты кому-то… Нужна.

Я улыбаюсь, уже не скрывая этого. И медленно, очень медленно, делаю шаг к дивану.

Смущение покалывает кожу, когда я усаживаюсь рядом с Демидом.

До этого он всегда был инициатором. Он подходил, брал, прижимал, заставлял. А сейчас… Сейчас первый шаг делаю я.

Волнение бьёт в виски лёгкой, быстрой пульсацией. Меня тянет к Демиду так сильно, что я больше не могу этого отрицать.

Я усаживаюсь поудобнее, поджав под себя ноги, и поворачиваюсь к нему боком.

– Расскажи мне что-нибудь, – прошу я. – Что-то о себе. Три случайных факта.

– Я подобные разговоры не люблю, – отрезает он. – О личном не распространяюсь. И меня бесит, что ты в этот бесформенный халат кутаешься.

Я недовольно поджимаю губы. Не нравится мне этот ответ мужчины. Совсем. Не то чтобы я ждала душевных излияний под гитару, но…

Это же откровенное издевательство!

– Всё, – он усмехается. – Три факта были. Закрыли тему.

– Что?! – я ахаю. – Нет! Это не так работает! Я хочу знать что-то более основательное и важное!

– И кто сказал, что твои хотелки имеют значение?

– Ах. Ты слишком наглый с человеком, который изучает, как резать людей.

Лицо мужчины каменеет. Потом в уголках его глаз собираются крошечные морщинки.

Его губы, которые были сжаты в тонкую, недовольную линию, начинают подрагивать. И Демид громко смеётся.

Он забавляется, а при этом словно одобряет мой ответ. В его взгляде мелькает лёгкая гордость.

А после мужчина резко дёргает меня на себя. Я в мгновение ока оказываюсь сверху на нём.

Полотенце подо мной – единственная тонкая преграда, и я чувствую каждую мышцу, каждый изгиб под собой.

Ладони мужчины тут же обхватывают меня. Держат, не позволяя сбежать. Но я и не хочу.

Жар разливается из того самого места, где наши тела соприкасаются, расходится волнами по всему животу, стучит в висках.

Я сижу, боясь пошевелиться, и смотрю на него широко раскрытыми глазами. Моё дыхание сбито, губы приоткрыты.

– Три вопроса, – внезапно произносит Демид. – Быстро, не растягивая.

– Ладно, – выдыхаю я, лихорадочно соображая. – Первый… Расскажи о своей семье. Чем ты любишь заниматься, о чём никто не знает? И… Что ты планируешь делать дальше? Тебя подстрелили, а потом искали…

Мужчина молчит. Я сижу на нём, замершая в ожидании, и это ожидание – отдельное, мучительное состояние.

Мне так хочется узнать больше. Заглянуть за эту броню из цинизма, силы и грубости.

Это желание – жгучее, ненасытное. Оно смешивается со страхом, что Демид откажется отвечать.

И в этой тишине его ладонь на моём бедре шевелится. Большой палец начинает медленно водить узоры по коже чуть выше колена.

Тепло от его прикосновения покалывает. Как крошечные разряды статического электричества.

Лёгкое возбуждение, тлевшее где-то в глубине с тех пор, как я уселась на него, вспыхивает ярче. Оно становится плотнее, осязаемее.

– Нормальная семья, – наконец произносит Самойлов. – Мать, отец. Я единственный ребёнок в семье. Никаких травм или прочей херни, которую ты хочешь услышать, чтобы пожалеть меня.

– Я не хочу! – вспыхиваю я. – То есть, если нужно было бы… Но мне просто интересно! Интересно, какой ты был! Может, ты в детстве тоже ворон гонял или… Не знаю, коллекционировал марки!