Полная версия книги - "Правило плохого парня (ЛП) - Мур Марен"

— О черт. Черт! Что происходит? — вскрикивает она.

Я вытаскиваю телефон, включаю фонарик и освещаю панель. Ничего.

— Не знаю. Похоже, вырубило питание. Пиздец, у меня нет сигнала. У тебя есть?

— Господи, нет. У меня его здесь никогда нет, — ее голос дрожит. — Телефон вот-вот разрядится, два процента осталось. Я забыла зарядить.

Я жму на все кнопки подряд. Ноль реакции. Панель полностью мертва. Леннон видит это, и ее глаза становятся огромными, дыхание сбивается.

— Просто отключили электричество. Скоро включат.

Хотя я не уверен в этом. Но она уже начинает паниковать, и последняя вещь, что мне нужна — это истерика в тесной коробке, где и так жарко, что яйца плавятся.

— Ненавижу лифты, — шепчет она и сползает по стене вниз. — И тут так чертовски душно.

Я киваю.

— Я тоже не фанат тесных мест.

Только не упоминаю, что все из-за моего ублюдочного отца, который в детстве запирал меня в шкафу.

И не скажу. Но почему-то это оказалось на языке.

Жара уже сносит мне голову.

Я опускаюсь на пол напротив нее, телефон кладу рядом — бесполезный кусок пластика.

— Как думаешь, нас надолго тут оставят? На всю ночь? Кнопки же не р-работают… — голос ее дрожит все сильнее. Грудь вздымается слишком быстро. Глаза наполняются слезами. — А вдруг нас никто не найдет, и мы весь день тут… и… и…

— Эй. Дыши. Медленно, — я пододвигаюсь ближе, следя, как она пытается послушаться. Ее дыхание рваное, поверхностное. Я сразу узнаю, что это приступ паники. Жар, теснота, словно стянутые легкие. Ей кажется, что она задыхается.

Я откидываю с ее лица выбившуюся прядь.

— Просто дыши со мной. Вдох… и выдох. Медленно.

Ее испуганные глаза цепляются за мои, она кивает и делает неровный вдох, потом выдох. Все еще тяжело, но старается.

Кладу ладонь ей на грудь.

— Дыши, Леннон. С тобой все будет хорошо.

Она закрывает глаза и накрывает мою руку своей. Мы движемся вместе.

Вдох. Выдох.

Вдох. Выдох.

Не сразу замечаю, что мой палец скользит по ее коже, что мы уже сидим вплотную, она почти у меня на коленях. Какая-то гравитация притянула нас, и я даже не заметил, так был сосредоточен на том, чтобы ее успокоить.

Через несколько минут дыхание выравнивается. Она открывает глаза и шепчет:

— С-спасибо. Со мной такого никогда не было. Это было страшно.

Я киваю.

— Это был приступ паники. Они ужасны. Это происходит из-за страха.

У меня тоже бывали. Те же самые симптомы. Но с годами я научился держать их под контролем.

— Застрять в лифте сегодня точно не входило в планы, — она пытается пошутить, слабо смеясь.

— Кто-то вообще планирует застрять? — ухмыляюсь я.

Слабый свет все же позволяет видеть ее лицо, изгиб губ, белизну зубов.

Наши руки все еще прижаты к ее влажной коже.

Мой взгляд скользит вниз, и она замечает это. Ее ладонь тут же исчезает, и она прочищает горло.

Я откидываюсь к стене, мы садимся напротив друг друга. И молчим.

Я хочу сказать ей, что она не одна, что я через это проходил десятки раз. Но не говорю. Не могу.

Она лишь часть головоломки. Средство. И точка. Я повторяю себе это все чаще.

— Надо как-то скоротать время, — я поднимаю бровь, а она усмехается. — Ну, я имею в виду игру какую-нибудь. Чтобы отвлечься от того, что мы сидим в этой раскаленной коробке, и хрен знает, когда нас спасут.

— Да? И какую?

Она пожимает плечами, вытирая пот со лба.

— Не знаю. «Двадцать вопросов»?

— Пас. Звучит ужасно.

— Ладно… а «Я никогда не»? — ее тон становится задорным.

Я облизываю губы.

— Уверена, что сможешь меня одолеть, Золотая девочка?

— Давай проверим… Или ты боишься?

Из груди рвется смех.

— Брось. Ладно, играем. Но раз уж нет выпивки, вместо этого снимаешь одежду.

Щеки у нее розовеют еще сильнее, раскрасневшаяся кожа будто вспыхивает. Ее рот приоткрывается, но тут же закрывается, когда я поднимаю бровь, вызывая ее взглядом.

— Я не буду раздеваться в лифте… перед тобой, — заикается она.

Я пожимаю плечом.

— Тогда не проигрывай.

Я вижу, как внутри нее разгорается борьба. Ее зрачки расширяются, она колеблется между правильным и неправильным.

И наконец:

— Ладно. Пусть будет так. Но не ной, если в итоге голым окажешься ты — перед целой толпой пожарных, которые нас будут спасать.

ГЛАВА 27

ЛЕННОН

Ну вот, все обернулось… мягко говоря, не в мою пользу.

Стрип-версия «я никогда не…»? Да кем я стала?

Но я точно не та, что отступит первой. Судя по выражению его лица, он даже не ожидал, что я соглашусь. Он думал, что сможет легко выкрутиться, предложив вариант, на который я не пойду.

Ха, обломись, Сатана.

Хотя после сегодняшнего дня… я начинаю сомневаться, подходит ли ему это прозвище. Так же как и «Золотая девочка» уже вряд ли подходит мне. Может, прежней версии меня, но нынешней — вряд ли. Во мне больше нет ничего золотого.

Я до сих пор чувствую его ладонь у себя на груди, ощущаю, как под его прикосновением бешено колотилось сердце.

Это был не просто приступ паники. Это было из-за близости, его прикосновения… целого вихря эмоций в один единственный миг.

И это было нежно — то, как он говорил со мной, тихим, низким голосом. Ему ведь совсем не нужно было этого делать, но он каким-то образом знал, что сказать, как действовать.

Я вспотела в таких местах, о существовании которых и не подозревала, и, возможно, это самая безумная вещь, на которую я когда-либо решалась, но черт с ним.

— Леди вперед, — пробормотал он, откидывая назад темные влажные пряди, прилипшие ко лбу. Татуировки на руках казались еще темнее и ярче от слоя пота, и я клянусь, у меня бедра сжались.

Воздух вокруг был густым от напряжения. Вкупе с невыносимой жарой становилось трудно дышать.

— Я никогда не водила мотоцикл, — говорю я, вращая на пальце розовое колечко в форме сердечка и не сводя взгляда с Сейнта.

Его губы выгибаются в ухмылке, зубы скользят по нижней губе, он приподнимается и тянет футболку через голову. Пропитанная потом ткань падает на пол рядом, и его глаза снова вонзаются в меня, пронзительные до такой степени, что я едва не сдаюсь.

Мне стоит огромных усилий не открыть рот.

Черт возьми.

Даже в самых диких, похотливых фантазиях я не смогла бы вообразить, как он выглядит без футболки.

Он словно вырезан из камня лучшим скульптором в истории: каждая мышца на груди четкая, рельефная, спускается рядами к кубикам пресса. Я слежу за каплей пота, которая стекает по ложбинке между его грудными, медленно скользит по рельефным мышцам, и от этого у меня пульсирует… повсюду.

На льду я уже мельком видела его пресс, но это ничто по сравнению с полной картиной.

Боже… он прекрасен. Другого слова нет.

И неудивительно, что его эго таких размеров.

Его тело создано для хоккея. Сильное, выносливое, несломимое. Натренированное выдерживать удары.

Я впервые вижу, сколько на нем татуировок. Не только полный рукав на руке и узоры на кисти, но и рисунки на груди, на косых мышцах.

— Глаза у меня здесь, Золотая девочка, — хрипло произносит он, низким, тягучим голосом, который опоясывает меня соблазном.

Я рывком поднимаю взгляд, видя его волчью ухмылку, и, прочистив горло, выдыхаю:

— Эм… твоя очередь.

— Именно так.

Я хватаюсь за край своей майки, пробуя обмахнуться влажной тканью. Это почти не помогает, но хоть что-то.

Я больше никогда не буду воспринимать кондиционер как должное.

Если мы вообще выберемся из этого лифта.

— Я никогда… — Сейнт делает паузу, — не был в отношениях.

Черт. Черт. Черт.

Ну конечно. От одних только обязательств он, наверное, покрывается сыпью.

Вместо того чтобы снять футболку, я стягиваю кроссовки.

— Вот.

— А обувь вообще считается одеждой? — прищуривается он.