Полная версия книги - "Мажор по соседству (СИ) - Лакс Айрин"

Крушить. В пыль.

— СИДИ! — ору, не выдержав и долбанув по рулевому колесу несколько раз кулаками. — Мать твою, просто сиди. Молча. Не шевелись. Блин, просто… Дыши через раз, ходячая катастрофа. Одни убытки от тебя!

Таисия испуганно замирает, как я и приказал.

Выдыхаю. Опускаю пылающий лоб на сомкнутые кулаки.

Спокойно. Спокойно…

Все решаемо.

Тут, реально, всего две улицы проехать до ее дома.

Нужно сосредоточиться на важном.

Так…

— Сколько за тебя заплатил этот урод? — спрашиваю. — Говори.

Таисия называет сумму скороговоркой, хоть не противится на этот раз, и на том спасибо.

— Ясно. Я верну.

— Не надо! — попискивает.

— Это не обсуждается. Иначе такой урод будет шантажировать тебя долгом. Все.

— Я у сестры займу и все тебе верну. Клянусь…

— Разве я разрешал тебе говорить? Или спрашивал твое мнение? Мол-чать!

Таисия обиженно надувает свои губешки до конца поездки. Пусть дуется, зато цела и невредима до дома добралась. Но чем ближе калитка, тем грустнее она становится.

— В чем дело?

— Ужасный вечер. Ужасная ночь… Все наперекосяк. Я соврала родителям, испортила платье сестры, которое взяла тайком, влипла… Еще и должна… — пыхтит сердито. — Тебе! И телефон украли… — подводит черту. — Я неудачница. Чемпионка просто.

— Ты снова реветь собираешься? Даже не вздумай. Может быть, твой телефон найдется?

— Угу… Верю.

— Ладно, — киваю в сторону дома. — Иди уже. Бесишь.

— Это взаимно! Очень взаимно.

Я разблокировал замки, Таисия выбирается из машины, мнется секундочку, а потом ехидно замечает:

— Спокойной тебе ночи, малыыыыш! — пародирует интонации брюнетки.

Вот зараза… Я же хотел мирно ее отпустить!

Но после этой наглой провокации я выныриваю из тачки так, словно я кобра в броске, и догоняю малявку быстро, дернув на себя.

Она пищит и пытается меня лягнуть. Мы падаем на сухую землю, она оказывается сверху.

Слишком соблазнительно. Слишком близко. Я дергаю ее на себя, в манящий рот впиваясь поцелуем…

Глава 21

Таисия

Губы Чарского накрывают мои в каком-то диком кураже. Он заражает меня порывом, агрессией. На диком подъеме всех взвинченных эмоций выдаю не менее яркую реакцию, стремясь покусать нахала и наказать его этим. Но я безбожно проигрываю ему в схватке ртов, губ и языка, потому что он проворно зацеловывает меня — глубоко и умело. Выходит даже так, будто я ему отвечаю, дрожа всем телом.

Нет, я не от этого дрожу. Дрожу от возмущения, что он позволяет себе такие вольности. Мы катаемся по сухой земле возле моего двора. Не дай бог папа выйдет покурить поздно ночью, а тут я и Чарский.

— Отпусти немедленно! — шиплю, куснув хама за губу.

— Отпущу, когда угомонишься, малявка! — снова меня целует.

Я захлебываюсь, теряюсь и просто ощущаю, как в груди лопаются пузырьки.

Не могу сопротивляться. Чарский быстро считывает мои реакции и меняет нас местами, придавив к земле. В шею и спину больно впиваются мелкие камешки, но это просто ерунда по сравнению с той штуковиной, что тычется мне между ног. Чарский ерзает и раскачивает бедрами. Всякий раз от его движений у меня между ног возникает пожар и искры сыплются во все стороны.

Но я же…. не на него так реагирую. Правда?

— Сладкая же ты, зараза! — шепчет сорванным голосом, окончательно придавив меня своим телом. — Глупышка.

— Чему ты радуешься? — буркаю, переводя дыхание. — Слезь с меня.

— Я думал, тебе хочется, чтобы я не слезал с тебя!

— С чего бы это?

— Потому что вот так… — толкается в меня бедрами, вызвав стон. — Тебе очень нравится, глупая.

— Это не так…

— Но стонешь так сладенько.

— И не мечтай.

Чарский сощуривается, смотрит на меня с вызовом.

— Я тебе нравлюсь.

— Нет, — выдыхаю.

— Нравлюсь, и очень скоро ты поймешь, насколько сильно.

Он снова прижимается к моим губам, на этот раз нежнее, мои пальцы сами зарываются в его волосы. Я даже забываю, какого они вызывающего цвета, мне просто приятно их касаться, пропускать между пальцев длинноватые пряди, наслаждаясь танцами языков.

Даже собственное позорное положение на земле перестает играть значение.

— Таська, дурная…

— Сам… Сам такой.

— Такой, да. Ты меня заражаешь глупостями. Как вирус…

Чарский тяжело дышит и встает, протягивает мне руку. Он легко поднимает меня с земли, но далеко не отпускает, мгновенно загребает в свои объятия, прижав.

Ммм… Как приятно. Он такой высокий, мускулистый, горячий. Я забываю о проблемах, когда он меня так обнимает и легонько касается моих губ.

Губы Чарского ползут по шее, к моему ушку, опаляя его предложением:

— Поехали ко мне?

Что?!

Отпихиваю его в грудь обеими ладонями.

— Обалдел, что ли?! Выдре своей предлагай это, “малыыыыш”! Я не такая.

Чарски откатывается на пятках, смотрит на меня с вызовом:

— А какая ты, глупышка? Ты едва не стала добычей, я тебя спас.

— Так ты из-за этого?! Благодарности требуешь? Козел!

— А ты, блин, коза!

— Фиг тебе, а не благодарность натурой. Я тебе благодарность в конверте буду приносить. Каждый месяц. Ясно?! Найду подработку, и…

Я гордо обхожу его машину, чтобы подойти к калитке с другой стороны. Чарский коварно перепрыгивает через капот и ловит меня там, где я не ожидала его встретить.

— Завязывай с этим. Ясно? — пригрозил как будто. — Подработки с бонусами. Как только тебе такое предлагают, причем с ходу, сразу беги. Тебя на член насадить хотят.

— Какой ты дико пошлый! Со своим концом озабоченным… — кривлюсь. — Не все такие, как ты.

— Ага. Есть еще импотенты, старики и… геи! Да?

Глаза Чарского начинают нехорошо сверкать в темноте.

— Завязывай разводить обо мне слухи.

— Я и не начинала!

— Хватит! — встряхивает меня за плечи. — Берись за ум. Есть же за что взяться, надеюсь.

Ну все, с меня хватит!

Что он меня обзывает постоянно?! То рассеянной, то наивной, то глупой. На себя бы посмотрел, его обмануть было проще простого.

— Отпусти, мне пора домой. Говорю же, за спасение и за тот долг, который ты погасить хочешь, я тебе верну. Найду безопасную подработку и буду каждый месяц отдавать тебе.

— Далеко же тебе приносить придется, — жестко высекает Чарский.

— Это почему? Чарские на другом конце деревни. На велике вообще фигня добраться… Ой, — прикладываю пальцы к губам.

— Что?

— Велик мой у тебя же. Вернуть не хочешь? Или тоже платить придется?

— За сто пятьдесят семь поцелуев так уж и быть, отдам.

— Сколько-сколько?

— Сто пятьдесят семь.

Я хмурюсь, пытаюсь понять, почему такая цифра. Чарский смеется и щелкает меня по носу пальцами.

— Это твой рост, дуреха. Кнопка. Малявка…

— Нахал. Мажор. Хам…

— Раздражаешь.

— Это взаимно.

— Бесишь.

— Ты меня — больше!

— Ты меня хочешь, — добавляет.

— Само собой! — выпаливаю.

Чарский ржет.

— Еще как хочешь, Таська.

— Эй, так нечестно!

— Честно. Призналась. Все, короче, малявка… Дуй спать. За телефон не переживай, найдется, — обещает он. — И да, ты мне должна.

— Ну нет же…

— ДОЛЖНА! Завтра я приду за сто пятьдесят семью поцелуями в твоем исполнении. Учти, это должны быть хорошие поцелуи. Чувственные… Жаркие.

— Еще чего! Губу закатай и слюни подбери.

— Ты сама их подберешь, наслаждаясь, как мой язык будет твой ротик иметь глубоко и горячо…

Я покрываюсь пятнами стыда и смущения. И, будто назло, тысяча голодных и кусачих бабочек искорками расписывают низ моего живота. Все сводит от сумасшедших мыслей о продолжении.

— Завтра я буду занята. Послезавтра приходи.

— И чем же ты завтра занята будешь?

— Мама помидоры на зиму закатывать будет.

— Освободишься до вечера! — отрезает Чарский. — Приходи к дому моей тетки.

— Еще и приходить самой?!