Полная версия книги - "Сгорая от любви (ЛП) - "Рокиа""

— Сир, я здесь, чтобы сопроводить вас, — доносится приглушенный голос придворного советника из коридора.

— Входи, — приказывает Эдоардо.

Остаются две последние пуговицы у самого его лица. Я напрягаю лодыжки и тянусь еще выше.

— Сир, — советник делает легкий поклон головой. — Всё готово. Ждут только вас.

Я застегиваю последнюю пуговицу у шеи и отхожу к комоду, беря в руки золотую корону.

— Ты считаешь меня чудовищем, советник? — голос Эдоардо вибрирует в тишине комнаты.

— Сир, да что вы такое говорите! Вы наш Король, вас ни в коем случае нельзя назвать чудовищем, — отвечает тот с абсолютной, слепой верностью.

Я поворачиваюсь. Эдоардо слегка наклоняет голову, ожидая, когда я подойду. Притворяйся, Вирджиния. Я делаю шаг вперед, опускаю корону на его голову, и его мягкие волосы едва задевают мои пальцы. Он поднимает глаза, оказываясь в сантиметре от моего лица, и это ощущение сродни тому, как если бы я тонула в ледяных волнах бушующего океана посреди глухой ночи. Два темных, мрачных колодца проникают в мой разум, слой за слоем сдирая ложь, в которую я кутаюсь. Он прекрасно понимает, что делает, и ни в чем меня не щадит.

— Иногда некоторые люди смотрят на меня именно так, — негромко произносит он, не сводя с меня глаз.

Я крепче сжимаю ободок короны пальцами, подавляя желание хоть как-то отреагировать на эти скрытые провокации.

— Исключено, Сир, — поспешно заверяет советник. — Вы действуете исключительно ради нашего блага!

Губы Эдоардо слегка растягиваются в улыбке:

— Ты согласна, Вирджиния?

Он действительно заставляет меня отвечать в присутствии советника? Я отвожу взгляд, отпускаю корону и слегка склоняю голову.

— То, что я думаю, едва ли имеет значение для того, кто носит корону, — цежу я сквозь зубы, и в моих словах отчетливо сквозит горечь.

— Возможно, — его голос ощутимо жалит мои нервы. — Советник, всё готово к казни?

По коже пробегают мурашки; мне кажется, будто я заживо заглатываю жабу, но я лишь натянуто поджимаю губы и утыкаюсь взглядом в мыски своих туфель. Притворяйся, Вирджиния.

— Всё точно так, как вы требовали, Сир.

— Я хочу, чтобы каждый телеканал был готов транслировать это в прямом эфире, — уточняет он.

Мой желудок скручивается тугим узлом, его слова вызывают такое омерзение, что к горлу подступает желчь. Я прикусываю щеку изнутри, сдерживая позыв к рвоте. Трансляция смертного приговора — это лишь очередное театральное наказание, призванное посеять семена ужаса в душах всех, кто это увидит.

Эдоардо бросает взгляд в зеркало и разворачивается:

— Идем, — холодно командует он.

Советник распахивает дверь, и я следую за ними, держась на расстоянии пары шагов. Вооруженная охрана берет нас в плотное кольцо в мгновение ока, сопровождая вниз по лестнице к главной террасе. Чем ближе мы подходим, тем громче становится гул толпы. Я делаю вдох и выдох, пытаясь удержать ровный ритм. Притворяйся, Вирджиния. Слуга открывает дверь на террасу, и у меня мгновенно перехватывает дыхание.

Вся площадь забита жителями первых секторов. Все стоят. В первых рядах я замечаю группу журналистов с нацеленными на сцену камерами. Переведя взгляд, я вижу шеренгу людей в серых робах — это приговоренные к смерти, выстроившиеся в ряд перед эшафотом. Их лица, полные покорности судьбе, дико диссонируют с ясным утренним небом, а бритые головы отражают солнечный свет. Их всех обрили наголо. У меня подкашиваются ноги, дыхание застревает в груди. Снова этот паралич.

— Твоя ненависть написана у тебя на лице. Скрывай её лучше или убирайся отсюда, — тихо шепчет Эдоардо, так, чтобы услышала только я.

Я поворачиваю голову и ловлю его ледяной, косой взгляд. Мне действительно стоит последовать его совету, но тело меня не слушается. Поэтому я просто стискиваю зубы. Притворяйся, Вирджиния. Втягиваю воздух носом и шумно выдыхаю ртом, молясь о том, чтобы всё это оказалось лишь затянувшимся ночным кошмаром. Чтобы Дама Анджелина всё еще была жива, чтобы ни один из принцев не испытывал ненависти к другому, чтобы никто из них не носил корону ради того, чтобы изрыгать смертные приговоры. Чтобы никто из них…

— Ваше Высочество, — голос Верховного жреца перекрывает ропот толпы.

Он шествует к нам в окружении жрецов в белоснежных тогах. Его улыбка сияет как никогда прежде.

— В нашей истории еще не было столь могущественного и уважаемого Короля. Вот увидите, после сегодняшнего дня любые мятежи сойдут на нет.

— Начнем? Я не люблю терять время, — холодно бросает Эдоардо.

Стража провожает его на край террасы. Верховный жрец встает по правую руку от него, остальные держатся чуть позади. При виде Короля над площадью мгновенно воцаряется мертвая тишина. Советник протягивает Эдоардо микрофон, и тот берет его. Стоит ему открыть рот, как вспышки фотоаппаратов начинают строчить без остановки.

— Дорогие сограждане. Некоторые из вас сочтут мои действия жестокими, но милосердие не приносит побед. А мы здесь не для того, чтобы проигрывать. Мы здесь для того, чтобы напомнить предателям и каждому, кто примкнет к нашим врагам: королевство ничего не забывает. Я верну этой земле её величие и без колебаний вырву сорняки, отравляющие то, что мы годами строили с заботой и жертвенностью. Любой, кто совершит ошибку, недооценив или предав нас, познает такой ад, что будет молить лишь о смерти. Посему, властью, данной мне Небесами, я приговариваю к смерти…

Я прячу дрожащие пальцы за спину, но жрецы слишком увлечены созерцанием казни, чтобы заметить это. Притворяйся, Вирджиния. Каждая секунда превращается в медленную пытку. Я растираю шею, но тиски в груди лишь сжимаются сильнее. Я смотрю на широкую спину Эдоардо: последние крупицы человечности, которые я когда-то пыталась в нем разглядеть, осыпаются прахом с каждым его словом.

Вдруг раздается резкий звук.

Я вздрагиваю. Грохот выстрела, произведенного палачом, разрывает воздух. Меня прошибает крупная дрожь, холодная волна катится по спине. У меня не хватает духу взглянуть вниз; дыхание становится тяжелым, а площадь погружается в тишину, которая кажется бесконечной. Словно все вокруг оцепенели. Затаив дыхание, я слегка подаюсь вперед: двое гвардейцев волокут по земле тело, оставляющее за собой густой кровавый след. Я пячусь на пару шагов назад, будто это способно стереть реальность происходящего. Притворяйся, Вирджиния.

Верховный жрец начинает неистово хлопать в ладоши, вовлекая толпу в бурные аплодисменты, которые сопровождаются свистом и криками дикой, противоестественной радости.

Еще один выстрел.

На этот раз тишина длится от силы пару секунд — площадь мгновенно взрывается аплодисментами, улюлюканьем и свистом. Со стороны это кажется футбольным матчем, а не массовой казнью. Эдоардо даже бровью не ведет; его плечи опущены, а взгляд неподвижно прикован к эшафоту.

Еще один выстрел.

Толпа беснуется в полном экстазе, отбросив всякие приличия, а мою грудь сжимает железный обруч. Эти люди, эти осужденные для них — не живые существа, достойные сострадания, а назойливые мухи, которых нужно раздавить и смешать с грязью. Толпа ревет от восторга при виде смерти тех, у кого отняли даже право считаться людьми.

Еще один выстрел.

Начинается почти безумная овация. Верховный жрец яростно аплодирует, и от этого зрелища мои внутренности буквально выворачивает наизнанку. Массовая истерия, в которой сегодня как никогда отчетливо видна пропасть между теми, кому посчастливилось родиться в сытой части королевства, и теми, кто оказался по неправильную сторону баррикад. От каждого выстрела я содрогаюсь, объятая дрожью и удушающим чувством собственной вины за этот кошмар.

Ясмин

— Осторожнее, — сквозь зубы шепчет Артур.

Его пальцы крепко обхватывают мое предплечье, увлекая вправо. Я едва не спотыкаюсь об обломок бетонной плиты размером в половину моего роста. Я его даже не заметила.

Я бреду вперед, не глядя под ноги, и судорожно всматриваюсь в лица людей, лежащих на носилках у машин скорой помощи. Но никто из них не похож на Ханса, Мари или Лоффи. Дома мы никого не застали, и единственное место, где они могли оказаться — это рынок. Тревога нарастает внутри меня, перехватывая дыхание при каждом вдохе. Вдруг они ранены? Вдруг их задело взрывами? Что, если они тоже погребены под завалами какого-нибудь здания? Царящий вокруг хаос мешает сосредоточиться — со всех сторон доносятся стоны и плач. Перевязанных окровавленными бинтами людей спасатели ведут к каретам скорой помощи; другие раненые лежат прямо на земле, безучастно глядя на разрушения остекленевшими глазами.