Полная версия книги - "Сгорая от любви (ЛП) - "Рокиа""

— Ваше Величество, — негромко зову я, но он даже не шевелится.

Часы на прикроватной тумбочке безжалостно напоминают, что у нас осталось всего пятнадцать минут. Если Король вовремя не явится в зал Совета, вся вина за сорванный график камнем падет на мою голову. И я уже наяву вижу, как Дама Ингрид с садистским восторгом воспользуется этим предлогом, чтобы устроить мне очередную «показательную порку».

Уф, и что мне теперь делать? До сегодняшнего дня он еще ни разу не нажирался до такой степени, чтобы вообще не реагировать на внешние раздражители. По-хорошему, мне стоит подойти и слегка потрясти его за плечо, но строжайший этикет дворца гласит: никто из прислуги не имеет права даже прикасаться к членам королевской семьи. Я делаю глубокий вдох. Ладно, я коснусь его ровно настолько, насколько это необходимо для его же спасения. Если я его сейчас не растолкаю, мне вскоре вообще не придется соблюдать никакие правила.

Я протягиваю руку и осторожно касаюсь его обнаженного предплечья. Мои пальцы замирают прямо над сморщенным, уродливым лоскутом обугленной кожи, который тянется от самого локтя. Господи, какая же это была невыносимая, адская боль… И ведь он никому об этом не рассказал. Запер всё это глубоко внутри себя и просто продолжил жить дальше, делая вид, что ничего не произошло.

Так, стоп, Вирджиния, что за черт?! Жалость, сострадание или нежность — это последние чувства, которые я должна испытывать по отношению к этому человеку. Я случайно задеваю указательным пальцем рваный край его ожога и невольно вздрагиваю. Почему ни в одном официальном гримуаре жрецов нет ни единого упоминания об этом? Наследник, ведущий священную охоту на Проклятие, всегда описывается в хрониках как великий спаситель человечества, исполняющий свой долг с гордо поднятой головой. Там нет ни слова о первобытном огне, который заживо пожирает и обугливает его собственную плоть. И кто знает, сколько еще жутких тайн скрывает в себе это проклятое клеймо… Интересно, а если…

— Смотреть на мужчину в таком ракурсе с самого утра — весьма опасное занятие, — раздается хриплый голос.

Мое сердце испуганно сжимается в груди, я резко вскидываю голову, чувствуя, как дыхание перехватывает от паники.

— А уж прикасаться к нему — и подавно.

Я пытаюсь судорожно отдернуть руку, но Эдоардо мгновенно перехватывает мою ладонь и крепко зажимает её в своих длинных пальцах. Я встречаюсь взглядом с двумя бездонными темными омутами, которые смотрят на меня сквозь пелену тяжелого сна. Король вопросительно выгибает бровь, требуя объяснений.

Я судорожно прочищаю пересохшее горло: — Я… я пришла разбудить вас, Ваше Величество. Через несколько минут вы обязаны присутствовать на заседании Совета, — бормочу я, отчаянно пытаясь собрать в кучу остатки своей разбитой уверенности.

Его большой палец начинает медленно, почти неощутимо поглаживать мою ладонь. Его кожа кажется неестественно горячей и шершавой по сравнению с моей.

— Твое лицо… — хрипло, едва различимо шепчет он. — Ты что, заболела?

Мое сердце колотится с такой неистовой силой, что мне кажется, он вот-вот услышит этот оглушительный стук.

— Нет, Сир.

Я снова пытаюсь деликатно высвободить руку, но он лишь сильнее сжимает хватку и одним резким движением заставляет меня сесть прямо на край его матраса. Он принимает полусидячее положение, полностью обнажая мускулистую грудь: — Тогда почему ты выглядишь так, словно из тебя заживо выкачали всю кровь? Это дело рук Дамы Ингрид?

Я резко отвожу взгляд в сторону, чувствуя, как к горлу подкатывает плотный, удушливый ком: — Нет, Сир.

— Посмотри на меня.

— Дворцовый этикет строго запрещает…

— Это приказ, — ледяным шепотом обрывает он.

Это утро окончательно превращается в какой-то изощренный бред. Я нехотя поворачиваю к нему голову. Растрепанные темные пряди небрежно падают ему на лоб; он слегка прищуривается, пристально и методично сканируя каждый миллиметр моего лица.

— Почему ты не спала ночью?

— Я спала, — нагло вру я. — Ваше Величество, боюсь, мы серьезно опоздаем, если вы прямо сейчас не…

— Обычно ты появляешься в моих покоях минимум за двадцать минут до назначенного времени. Почему сегодня всё иначе? — отрывисто срезает он, игнорируя мои попытки перевести тему.

Если бы он хотя бы соизволил отпустить мою руку, я уверена, мой мозг соображал бы в разы быстрее. Но он продолжает смотреть на меня так, словно я — сложнейшая головоломка, которую он твердо вознамерился разобрать и собрать обратно по своему личному усмотрению.

— Произошел небольшой инцидент на кухне, — тихо шепчу я, и технически это даже не является чистой ложью.

Эдоардо скептически приподнимает бровь: — Рассказывай.

Я бросаю панический взгляд на настенные часы, и мой желудок делает судорожный кульбит: — Позвольте мне объяснить всё, пока вы будете одеваться, Ваше Величество? — рискую я, выдавливая из себя самую натянутую улыбку, на которую только способна.

К моему облегчению, он наконец разжимает пальцы и уверенно поднимается с постели. Я тут же целомудренно отворачиваюсь к окну. Он лениво бредет в сторону ванной комнаты и плотно закрывает за собой дверь. Облегченно выдохнув, я пулей бросаюсь к окнам, настежь распахиваю тяжелые рамы, впуская в комнату свежий утренний воздух, а затем принимаюсь лихорадочно заправлять постель. На ходу мне приходится уворачиваться от нескольких крупных осколков стекла, разбросанных тут и там прямо по полу: он продолжает методично разрушать себя, и с каждым днем этот кошмар становится всё хуже. Я опускаюсь на корточки, аккуратно сгребая стеклянное крошево в самый дальний, безопасный угол.

— Я слушаю, — его внезапный голос заставляет меня вздрогнуть всем телом.

Краем глаза я замечаю, как он выходит из ванной и направляется к массивному платяному шкафу, уже облаченный в длинный шелковый халат глубокого черного цвета. Это позволяет мне немного перевести дух — слава богу, он хотя бы больше не разгуливает передо мной полуголым. Я торопливо подхожу ближе, протягивая ему официальный костюм на сегодняшний день, который я заботливо подготовила еще вчера вечером.

— Согласно уставу нашего дворца, все придворные служанки обязаны своим внешним видом олицетворять абсолютный достаток, статус и престиж королевской династии, — покорно наклонив голову, я передаю ему накрахмаленную белую блузу и строгие черные брюки.

Эдоардо забирает вещи из моих рук и, совершенно не обращая внимания на мое присутствие, одним движением сбрасывает халат на пол. Я мгновенно отворачиваюсь к стене, чувствуя, как щеки обжигает густой румянец.

— Продолжай.

Я судорожно сглатываю слюну, словно продолжать в такой обстановке — это самая простая вещь на свете: — Каждое утро Дама двора лично проводит жесткую инспекцию, проверяя, чтобы наш внешний вид соответствовал идеалу. Любая, кто нарушает этот кодекс, подвергается суровому наказанию.

— Она тебя тронула?

Я отрицательно качаю головой, упорно продолжая рассматривать замысловатый узор на обоях перед собой. Разговаривать с ним, не видя его лица, оказывается гораздо проще — это хоть немного снимает дикое внутреннее напряжение.

— Нет, Сир, со мной всё в порядке. Она наказала другую девушку, новенькую. За то, что та явилась на построение не на шпильках, а в обычной обуви.

Тихий, отчетливый звук застегивающейся молнии сопровождает его следующий вопрос: — На таких же каблуках, какие прямо сейчас надеты на тебе?

Я молча киваю, кожей ощущая, как его тяжелый взгляд буквально прожигает мои пятки. Этот его странный, обостренный интерес к бытовым деталям жизни прислуги совершенно не вяжется с его официальным статусом. Король великой державы вообще не должен вникать в подобные мелочи, но он упрямо продолжает гнуть свою линию.

— Они неудобные?

— Они являются неотъемлемой частью королевского протокола, Сир.

Он раздраженно фыркает: — Я спросил: они неудобные? — его голос раздается совсем близко, прямо за моей спиной.