Полная версия книги - "Преследуемая Хайракки (ЛП) - Силвер Каллия"

Когти Макрата рефлекторно сжались.

— Она должна чувствовать себя уверенно, — продолжил Жорен. — Опираться на знакомую почву. Охота требует, чтобы она шла на тебя со всей силой, на которую способна. Этого не произойдет, если она будет парализована страхом еще до ее начала.

— Она должна меня бояться.

— Так и будет, — голос Жорена чуть смягчился. — Но одного лишь страха недостаточно. Ты это знаешь. Для Охоты нужен огонь. Сопротивление. Воля к борьбе. Если ты отнимешь это у нее еще до начала, ты обречешь самого себя.

Макрат стоял, вытянувшись в струну, туго свернув хвост позади себя; каждый его инстинкт вопил против такой уступки.

Но за этим сопротивлением он понимал, что Жорен прав.

Он видел, что происходило, когда Охота проваливалась: когда самцы давили слишком сильно, когда самки ломались под давлением, когда связи так и не формировались, потому что одна из сторон была сломлена еще до начала ритуала.

Он не позволит, чтобы это случилось с ним.

— Хорошо, — процедил он; слово скрежетнуло, словно камень о камень. — Земля.

Жорен склонил голову.

— Транспорт будет готов к утру. Путь займет три дня. У тебя будет доступ к каналам наблюдения во время полета: ты сможешь изучать ее тренировки, ее успехи, ее темперамент. Распорядись этим временем с умом.

Три дня.

Три дня на то, чтобы наблюдать, как человеческая самка готовится открыть на него Охоту.

Три дня, чтобы решить, стоит ли она этого риска.

— А если я сочту ее подходящей? — спросил Макрат.

— Тогда Охота состоится, — на лице Жорена промелькнула тень улыбки. — И мы посмотрим, из чего сделан этот человек.

Макрат вернулся в свои покои, когда последние лучи света угасли за кронами джунглей.

Он стоял перед смотровым окном, вглядываясь в биолюминесцентный лес, тянущийся к горизонту, и думал о том, на что только что согласился.

Человеческая самка.

Маленькая. Хрупкая. Чуждая во всем, что имело значение.

И все же… она согласилась на обучение. Она увидела доказательство того, что существует за пределами ее мира, и не сбежала. Она посмотрела в лицо невозможному и ответила согласием.

Это означало, что в ней есть огонь.

Он будет наблюдать за ней. Будет ее оценивать. Посмотрит, есть ли в ней тот огонь, которого требует Охота, та жестокость, то сопротивление, тот отказ ломаться.

Земля находилась под защитой Марак — в этом Жорен его заверил. Но защита от флотов и вторжений сильно отличалась от защиты от одинокого Кхелара с кровной местью, которому нечего терять.

Записи с Центральной станции разлетелись по нейтральным системам за считанные часы. Его шлем теперь был узнаваем. Найдутся те, кто помнит погибших. Те, кто винит его за тела, оставленные остывать на полу вестибюля.

Он отбросил эти мысли. Пусть приходят. Он с радостью встретит насилие.

А если в ней нет этого огня…

Его когти снова сжались.

Тогда он найдет другой путь. Или же погрузится в безумие, ожидающее всех Кха'руунов, не создавших связь, и у Совета появится предлог его уничтожить.

Он закрыл глаза и позволил тишине покоев окутать себя.

Через три дня он увидит ее впервые.

От этой мысли в груди скрутился жар — беспокойный и требовательный. Он представил ее лицо, хотя у него не было ни единого образа, на который можно было бы опереться. Представил, как она сражается. Представил ее под собой.

Его плоть напряглась под оболочкой, и он позволил этому ощущению нарастать, не ища разрядки.

Три дня.

Через три дня всё изменится.

Глава 13

Внедорожник прибыл ровно в то время, что было указано в сообщении.

Черный, с тонированными стеклами, он стоял с работающим двигателем в зоне посадки больницы, пока последние лучи света покидали небосвод. Серафина молча забралась на заднее сиденье. Водитель тоже не проронил ни слова — просто отъехал от обочины и направился на север.

Она смотрела, как Сан-Диего исчезает в заднем стекле: больница, где спала Ария, улицы, по которым она сотни раз ездила навещать сестру, город, который так и не стал для нее настоящим домом, но в котором жили все, кого она любила. Всё это отдалялось, сменяясь темнеющим шоссе и первыми тусклыми звездами.

Она сделала всё, что могла. Ария была стабильна. У Анджело были деньги и машина. Самые острые проблемы были решены.

Теперь у нее было это.

Это больше не казалось работой; это ощущалось как нечто иное — как дверь, в которую она входила, потому что все остальные двери за ее спиной закрылись. Или, возможно, это было нечто более экзистенциальное: шанс стать кем-то другим.

Гнев всё ещё был с ней. Она чувствовала его под ребрами — свернувшийся кольцом и ждущий своего часа.

Ее квартира, превратившаяся в пепел. Четырнадцать лет работы — и ради чего? Больше трупов. Больше бумажной волокиты. Больше семей, которым она не смогла помочь, и убийц, которых не смогла поймать. Системе не нужно было правосудие — ей нужны были процедуры. Ей нужно было, чтобы ставились галочки, подшивались отчеты и чтобы все делали вид, будто это то же самое, что делать мир лучше.

Она видела, как от этого умерла ее мать.

Не от рака — хотя в итоге убил ее именно он, — а от медленного удушения счетами, отказами и страховыми компаниями, которые рассматривали человеческую жизнь как статью расходов, подлежащую минимизации. Анджело едва не обанкротился, пытаясь угнаться за платежами; он дважды рефинансировал дом и брал сверхурочные, пока у него не начали трястись руки и не стало сдавать сердце. И в конце концов всё это не имело никакого значения: ее мать всё равно умерла, а долги продолжали жить.

Серафине тогда было пятнадцать. Она научилась читать страховые полисы как криминальные сводки, выискивая ложь, спрятанную в мелком шрифте. Она усвоила, что система не сломана — она работает ровно так, как и задумывалось. Она была создана для того, чтобы выжать из тебя всё до последней капли, а затем позволить тебе умереть.

С тех пор она несла в себе это знание. Оно сделало ее хорошим детективом. Но оно же и вымотало ее так, как она не смогла бы объяснить никому, кто не пережил подобного.

И теперь она уезжала.

Ее прежняя жизнь, эта постоянная рутина, однообразие, чувство того, что время идет, но ничего по-настоящему не меняется…

Всё это закончилось.

И, возможно, какая-то часть ее хотела, чтобы этому пришел конец.

Та версия нее, которая села в этот внедорожник, была не той Серафиной, которая вернется обратно.

Если она вообще вернется.

Внедорожник ехал сквозь ночь, на север через бесконечные пригороды Лос-Анджелеса, а затем на восток, в пустыню. Серафина дремала урывками, вздрагивая и просыпаясь каждый раз, когда менялось дорожное покрытие или когда водитель притормаживал перед съездом. Она не спрашивала, куда они едут. Она не была уверена, что хочет это знать, пока они не доберутся до места.

Прошли часы. Огни города померкли, сменившись темнотой настолько абсолютной, что казалось, будто они въезжают в пустоту. И вот, наконец, внедорожник свернул с шоссе на дорогу, которой не было ни на одной карте, которую она когда-либо видела.

Они остановились на частном аэродроме под Тусоном, когда первые серые лучи рассвета коснулись восточного горизонта. Морган уже ждала их.

Она стояла на краю взлетной полосы в такой же сшитой на заказ одежде, как и на собеседовании — дорогой, неброской и совершенно неуместной на фоне пыли и кустарников аризонской пустыни.

— Детектив, — произнесла Морган, когда Серафина подошла ближе. — Готовы?

— А у меня есть выбор?

— Выбор есть всегда, — губы Морган слегка изогнулись. — В этом-то весь и смысл.

Она развернулась и зашагала к невысокому зданию на краю аэродрома. Серафина последовала за ней.

Здание было пустым, если не считать двери, которой там быть не должно.