Полная версия книги - "Бесконечные мы (ЛП) - Батлер Иден"

— Мне не стоило открывать тебе дверь.

— Ой, брось. У тебя все равно не было сил сопротивляться.

Она сделала паузу в массаже висков, когда я рассмеялся, покачав головой, словно не оценив этот маленький подкол.

— Я крутой. Я могу сопротивляться чему угодно.

— Нет, Нэш. Ты компьютерный гик с бессонницей.³⁵

Я приоткрыл один глаз и нахмурился, раздувая ноздри, гадая, не проверяет ли она меня. Но она лишь ухмыльнулась и подбородком указала на стену, где висел мой диплом МТИ по информатике в рамке³⁶, рассказавший ей все, что ей нужно было знать обо мне и моем статусе крутого парня.

— Ты не неуязвим для моих поползновений.

Я не мог этого отрицать. Она ворвалась ко мне, и я не стал ее останавливать. Она командовала мной, как будто я был ее покорной сучкой, и я не жаловался. Тем не менее, я не собирался признавать этого.

— Это ты так считаешь…

— Тихо.

Она держала мою голову неподвижно, положив подушечки больших пальцев на мои веки.

— Не шевелись и сосредоточься…

— Не получится…

— Мысленно представь темную комнату.

Ее голос был низким, но спокойным. Он перешел на более глубокий тон, чем-то напомнив мне клуб старой школы с сигаретным дымом, висящим в воздухе над маленькой сценой, подобно ореолу³⁷. Дайте Уиллоу что-нибудь черное и обтягивающее, и я ставлю все деньги на моем сберегательном счете в «Make It Rain³⁸», что она легко справится с ролью сексуальной, мать ее, джазовой певицы.

— Нет света. Нет шума. Есть только необъятный космос, беззвездный и беззвучный.

Пока она говорила это, мой разум затягивался подобно дождевому небу. Наступило затишье, остался лишь легкий, тихий гул пустоты, который обычно слышишь, когда находишься между сном и бодрствованием. «Место перехода», как называл это мой старый дед-креол³⁹.

Уиллоу очень быстро доставила меня туда. Все оказалось не так сложно, как я предполагал. Несмотря на все мои протесты, эта сумасбродная белая цыпочка заставила мой разум погрузиться в тихий гул «места перехода». Ее запах, нежные прикосновения и спокойный голос с легкостью увлекли меня за грань беспамятства.

— Ты один в этой темноте, и твое тело невесомо. Ты паришь. Дыши. Продолжай вдыхать и выдыхать. Вдох через нос, выдох через рот. Раз, два, три…

— Ничего… не получится.

Бороться было бесполезно. Я знал это, но был слишком твердолобым, чтобы признаться в этом вслух. Особенно Уиллоу.

— Шшш. Продолжай парить. Ты легок и беззаботен. Вокруг тебя ничего нет. Только пространство и бесконечный простор… ты летишь… ты свободен…

Голос Уиллоу затихал, пока совсем перестал быть похожим на ее голос. Я перестал сопротивляться и последовал ее указаниям, позволив образу непроглядной тьмы, поглотить меня. Мне не на что было смотреть — не было реальных образов, которые из формы и очертаний складывались бы в нечто реальное. Это было место, где я никогда не был, находился в тишине и пространстве, где не существовало ничего. Уиллоу каким-то образом привела меня туда, и чем сильнее я концентрировался, тем слабее становился ее голос. Я парил, представляя то, что не могло быть реальным, но что казалось таким привычным и знакомым мне.

— Слушай мой голос…

Я так и делал. Я слушал так внимательно и так сосредоточенно, что через несколько минут перестал слышать Уиллоу вовсе.

Я больше не слышал ничего — ни ее знойного тембра, ни собственного дыхания, ни даже шума машин на улице внизу. Все растворилось в тишине.

Пока не появились другие звуки — звуки, которые я, поначалу, не мог разобрать. Звуки, от которых я задрожал, а Уиллоу переместила свою руку с моего лба, чтобы крепко сжать мои пальцы.

— Нэш? — спросила она, и я понял, что она волнуется. Но ее беспокойство было последним, о чем я подумал.

Там, в центре моей гостиной, малознакомая мне девушка держала меня за руку и массировала мои виски, пока ее голос не превратился в далекое эхо, а я погрузился в сон.

В этом сне и ощущении ее прикосновений, я покинул Бруклин.

Сон завладел мной.

***

Новый Орлеан

Начнем с того, что уже семь лет никто не мог пить самогон. Мама говорила, что именно в этом причина всего плохого — боссы из правительства говорили людям, что те не могут пить ни капли. Политики называли это «запретом». Мой остроумный дядя Арон любил называть это «чушь Петровна». В любом случае, вся эта неразбериха злила людей, а злые люди делали злые вещи. Вот почему мама велела мне держаться подальше от Риппера Делла и его скверных ребят. Неважно, что Рипперу платили все пройдохи, промышлявшие на Рэмпарт-стрит, включая мою маму. У него водились деньги, а мужчины с деньгами получали все, что хотели — даже пятнадцатилетних девочек вроде меня. Но я послушно выполняла все, что говорила мне маменька, потому что в противном случае она отхлестала бы меня по заднице, пока та не стала бы краснее, чем клюв петуха Мими Бастьен.

Она и ее хорошая подруга Лулу Давенпорт варили самогон по старому рецепту, который дала Басти одна простая женщина, когда они еще жили в Атланте. Эта женщина получила рецепт от своего отца — бедного деревенщины, который погиб во время войны где-то в Аппалачских горах. Басти подкармливала эту женщину и предоставила ей жилье в Атланте, потому что та вышла замуж за кузена Басти, а семья — это святое, по крайней мере для таких людей, как Басти. Та женщина была дочерью деревенщины и вышла замуж за чернокожего, что было двойным ударом против нее, поэтому никто из белых людей в Атланте и пальцем не пошевелил бы для нее. В благодарность к Басти, она подарила моей Мими единственное, что было в ее силах подарить — рецепт приготовления хорошей, крепкой выпивки.

Басти не помогала моей маме варить его, потому что полицейские были жадными до того, чтобы сделать что-нибудь дурное людям, которые, по их мнению, не могли им платить. Но она передала маме рецепт, и теперь мама и Лулу платили Рипперу Деллу, чтобы он обеспечивал их безопасность, а также платили белым полицейским, чтобы они смотрели на это сквозь пальцы.

Никто не должен был пить самогон. Так гласил закон. Но это не мешало ни одному чертовому пройдохе делать это. Не в Новом Орлеане. И уж точно не на Рэмпарт-стрит⁴⁰.

— Сьюки! Тащи свой тощий зад к мисс Мэтьюс. Она ждет.

Мама сегодня была не в духе. Был только конец марта, а уже было жарче, чем на языке у дьявола, и влажность в городе, казалось, как и в остальном мире, напоминала глубокий вдох, задерживаемый в легких непосредственно перед прыжком в холодную, глубокую воду. Казалось, что что-то надвигается, но это что-то никак не хотело появляться.

— Сьюки, черт тебя дери, живо!

Ее голос был громким и злым, и я двинулась через заднюю часть кухни маленькой маминой пекарни, расталкивая с дороги детей Джонсона, пока Эстер и Робби, которые убирали помещение за еду, суетились вокруг мальчишек, бросавших камни внутри маленькой лавки.

Мамина пекарня находилась внутри Квартала, вдали от изысканных магазинов, в которых делали покупки богатые белые леди. Днем сюда не заходили покупатели, чтобы полакомиться маминым печеньем и хлебом, но она заключила сделку с парикмахерами в Квартале, угощая их и этих богатых дам сладостями, которые те притворялись что не ели, пока им укладывали волосы, красили и подстригали ногти.

— Я уже иду, мама.

Но пирожные, печенье и вкусные маленькие тортики были не единственным, что мама готовила на этой крошечной кухне — в целом достаточно вместительной для нее и, если бы даже они были очень заняты работой, еще и для правой стороны худощавого тела Лулу.

— Держись ближе к линии деревьев и не попадайся на глаза Рипперу.

— Хорошо, мааам. Так и сделаю.

Она достала один из старых шарфов Лулу из ящика в дальнем шкафу для метел и связала вместе две бутылки своей «фирменной» самогонки. Эти бутылки были из более крепких сортов и предназначались для того, чтобы дать какому-то больному небольшое облегчение, а не для того, чтобы напоить кого-нибудь ради развлечения. Она положила бутылки на дно корзины, сверху уложила тонкую сосновую дощечку, а остальное пространство заполнила хлебом, кукурузным печеньем и множеством конфет-пралине, завернутых в вощеную бумагу, и передала корзину мне. Она называла это «маскировкой», на случай, когда полицейские приставали ко мне и моему брату Сильву, чтобы посмотреть, что мы несем через площадь, сквозь толпы фермеров, артистов и дам, о профессии которых мама предпочитала не говорить. Мама умела обмануть этих белых людей, и я была рада этому. Было слишком жарко, чтобы убегать от них, если бы они стали допытываться, что я несу в корзине.