Полная версия книги - "Игра похоти: Искушение (ЛП) - Райли Хейзел"

Его глаза — как два магнита, которые притягивают мой взгляд, приковывают его к своему лицу и не дают сбежать.

— Ты уверен? — шепчу я.

— Когда Дейзи умирала на той крыше, пуля летела в мою сторону. — Его голос дрожит. — Я закрыл её собой еще до того, как Тена выстрелила. И когда раздался выстрел, Дейзи бросилась передо мной, оттолкнув меня в сторону. Я должен был помешать ей, должен был остаться на месте. Я не успел. Это было слишком поздно. Я никогда в жизни не чувствовал себя более беспомощным, Лав.

— Это не была твоя вина. Ты ничего не мог сделать.

Слышать имя Дейзи больно и мне.

— Аполлон и Хайдес были на передовой, чтобы защитить остальных, — настаивает он. — А я нет. Я всегда был тем, кого нужно защищать. Что ж, мне надоело быть просто сексуальным, веселым, очаровательным братом с отличным чувством юмора…

Я улыбаюсь. — Ладно, ладно, я поняла.

— …с самым большим членом и…

Я разражаюсь громким хохотом, и Гермес смеется вместе со мной. Напряжение спадает, и, как всегда, это только его заслуга.

Я понимаю, что значит чувствовать себя слабейшим среди сильнейших, понимаю, что значит, когда другие смотрят на тебя и пытаются отстранить от важных миссий, потому что думают, что тебя нужно оберегать, а не тренировать.

Пальцы Гермеса сильнее сжимают мои ладони, снова возвращая мой взгляд к его ангельскому лицу.

— Ты поможешь мне, Лав? Позволишь остаться?

Я киваю еще до того, как успеваю оценить последствия своего выбора.

Как я могу сказать ему «нет»?

Глава 25. 20 МЕТРОВ

В своих крылатых сандалиях Гермес мог быстро перемещаться между мирами людей и богов. Он был не только вестником, но и психопомпом. Именно ему вменялось в обязанность сопровождать души умерших в Аид.

Гермес

Полночь, когда я забираюсь на парапет террасы. Устраиваюсь поудобнее и свешиваю ноги в пустоту — пусть болтаются.

Подо мной — полет в слишком много метров, напоминающий обо всем, что я могу потерять. Передо мной — огни города, напоминающие обо всем, что у меня есть. Надо мной — звездное небо, напоминающее обо всем, что я потерял.

В голове я прокручиваю разговор, который только что состоялся с Аполлоном и остальной семьей.

Сосуд «Пандоры» номер один был открыт несколько часов назад.

«Кому-то из вас известно, что происходит с теми, кто не выходит из Лабиринта Минотавра. Их выслеживают, а их органы изымают и продают на черном рынке».

Излишне говорить, что нам пришлось клещами вытягивать признание из Аполлона.

Кронос не случайно выбирал наши учебные направления, вы ведь в курсе? Каждый из нас должен был приносить ему пользу в определенной сфере. И вот… После получения медицинского диплома меня ждала специализация. И я должен был помогать ему с… операциями.

Стоит мне представить это, как к горлу подкатывает тошнота.

Как оказалось, Лабиринт Минотавра не был просто игрой, призванной выяснить, кто из детей достоин стать частью Олимпа Лайвли. Иногда в нем позволяли участвовать мужчинам и женщинам, которые хотели вести дела с нашим отцом. Он обещал им: если они найдут выход, то получат процент от прибыли игорных залов, войдя с ним в долю. Это была чистой воды ложь, потому что внутри лабиринта Минотавр, Тесей, Ариадна и три киллера получали деньги за то, чтобы поймать любого вошедшего и убить. Очередная вариация Игр. В итоге из их трупов извлекали органы, и те, что были в хорошем состоянии, продавались на черном рынке за баснословные суммы. Наш отец собирался использовать Аполлона для проведения этих операций. Как только тот завершил бы обучение, он стал бы его личным «доктором смерти».

Я провожу рукой по лицу и зачесываю кудри назад, пытаясь вдохнуть достаточно воздуха, чтобы прийти в себя.

Мне страшно думать о моменте, когда всплывет больше информации о моем секрете. Потому что, в конечном счете, я готов поспорить — все они невинные жертвы. Все, кроме меня.

Я — единственный палач.

Внезапно я слышу приближающиеся шаги. Оборачиваюсь вполоборота, и от увиденного едва не давлюсь слюной.

Локи идет сквозь ночную мглу; рукава его кофты закатаны до локтей, на нем джинсы, а во взгляде читается искреннее желание сбросить меня вниз.

Он еще слишком далеко, чтобы считать мои слова по губам, поэтому я повторяю то, чему научился у него. Поворачиваюсь боком и на языке жестов говорю ему: «Я вижу тебя». Теперь я помню эту последовательность движений в совершенстве.

На самом деле я мог бы сказать ему и другие вещи на ASL, но ему незачем знать, что пока он меня ненавидит, я пытаюсь научиться с ним общаться.

Я знаю, что он хочет мне что-то сказать — не вижу другой причины, зачем бы он стал меня искать, учитывая его висцеральную ненависть ко мне. Поэтому я молчу и даю ему время набрать текст на клавиатуре.

— Какого черта твоя подружка пригласила меня на свои игры?

Я вхожу в ступор. — Что?

— Игры Персефоны. Я получил стеклянную пешку. Почему?

Я складываю два и два.

— Она пригласила двух твоих закадычных дружков, которые меня отделали. Наверняка пронюхала, что ты был с ними заодно.

— «Пронюхала»? Ты ведь сам ей сказал, да? И посоветовал пригласить и меня.

Обвинение бьет меня как кулаком в лицо.

— Нет. Я никому не говорил, что ты тоже замешан.

Он приоткрывает рот, пальцы его слегка дрожат, он колеблется. Долго изучает меня, словно оценивая правдивость моих слов. Будто я вообще могу быть лжецом.

Боже, а ведь он, по сути, прав.

— Почему ты этого не сделал?

Я пожимаю плечами. — Не хотел, чтобы они на тебя ополчились.

Звучит жалко. Я жду момента, когда Хейвен унизит тех двоих дебилов, я жажду этого так сильно, что это могло бы мне сниться по ночам. И всё же я не хочу, чтобы Локи подвергся такой же экзекуции.

Он выглядит всё более растерянным. — Почему нет? Я же помогал им.

Потому что большинство искушений — это просто вещи, которые рушат твою жизнь, а я в этом большой знаток.

Со вздохом я поднимаюсь на ноги и разворачиваюсь, чтобы встать к нему лицом. Я не пропускаю миг, когда его глаза расширяются — будто он боится, что я сорвусь.

— Труп твоей девушки нашли в моей постели. У любого есть право считать меня виновным. У тебя, у полиции, у студентов этого университета, у профессоров — у всех. У тебя особенно много причин цепляться за эту мысль, тобой движет боль и любовь. А когда замешана любовь, никакой логики не существует. И потом, ты меня не знаешь. Ты не знаешь обо мне ничего, кроме слухов. Ты не можешь знать наверняка, что это был не я. Я не жду, что ты поверишь в мою невиновность.

Я вздыхаю и бросаю на него суровый взгляд.

— Но это не отменяет того факта, что я всё равно считаю тебя говнюком, виновным в моем избиении. И что только я имею право тебе отомстить.

Думаю, я четко выговаривал каждое слово и говорил достаточно медленно, чтобы он всё понял. Но когда он застывает, уставившись на мои губы, я начинаю сомневаться.

— Хочешь, повторю?

Локи вздрагивает. Его лицо смягчается, словно он тронут моим предложением, но затем он становится еще яростнее, чем прежде. Презрение в его прекрасных глазах меня печалит.

И возбуждает тоже.

— Обожаю, когда люди меня желают и любят, — говорю я ему. — Но я и не думал, что меня будет еще сильнее заводить твое презрение и ненависть.

Локи впивается зубами в нижнюю губу. Шумно выдыхает через нос. Я отчетливо вижу, каких трудов ему стоит дышать ровно.

— Ты понятия не имеешь, что бы я с тобой сделал. — Роботизированный голос не выражает эмоций, но его лица вполне достаточно.

Я наклоняю голову набок и улыбаюсь. — Полегче с этой яростью, а то я в тебя влюблюсь.

Локи дрожит, запуская свободную руку в волосы и взъерошивая их.

Я его понимаю. Не так-то просто вести со мной серьезные споры.

Когда он снова начинает писать, я вижу, как он то и дело стирает и правит слова.