Полная версия книги - "Игра похоти: Искушение (ЛП) - Райли Хейзел"

Я ловлю его на лету, скорчив гримасу.

— А тебе — грелка со льдом, — продолжает он, кидая её своей сестре.

— Почему мне горох, а ей лед? — спрашиваю я.

Я прикладываю холодный пакет к ноющей скуле; мгновенное облегчение заставляет меня издать тихий вздох.

Тимос с силой захлопывает дверцу морозилки. — Потому что ты сделал больно моей сестре. Тебе стоит благодарить судьбу за то, что я сам тебя не отделал.

— Это был спарринг, Тимми, — бурчит она, прижимая лед к щеке. — Мы и должны были делать друг другу больно.

— Мне плевать. Если бы мы шли по лесу и ветка дерева задела бы тебя по лицу, я бы вырвал это дерево с корнем.

Мне нравится Тимос, у него тот же инстинкт защиты семьи, что и у меня. Первобытный инстинкт, почти звериный, и, возможно, свойственный людям не совсем психически уравновешенным.

Я не могу это сдержать, не могу изменить. Я был таким всегда, с самого детства. В отличие от моих братьев, в приюте я никогда не надеялся на усыновление. Я не хотел найти семью, которая забрала бы меня с собой, потому что мать у меня уже была, и именно к ней я мечтал вернуться.

Я хорошо помню её зеленые глаза — такие же, как у меня. Помню, какими грустными и потухшими они были, усталыми и пустыми. Но в то же время нежными и полными надежды, особенно когда они смотрели на меня.

Социальные службы забрали меня, потому что мать страдала тяжелой депрессией, не позволявшей ей заботиться о ребенке. И все же я всегда чувствовал её любовь. До сих пор помню её крики и плач, когда меня уводили из той маленькой квартирки, где мы жили.

Я уверен в её любви, потому что, когда она забывала меня покормить, она потом просила прощения и бежала к соседке, умоляя выделить мне место за столом с их семьей.

Я уверен в ней, потому что, если она не давала мне еды, то только потому, что сама лежала в кровати, уставившись в пустоту, и не могла заставить себя встать.

Я уверен в ней, потому что бывали дни, когда она, стиснув зубы, выводила меня погулять в парк. Это всегда длилось недолго. Она не любила показываться людям на глаза, потому что они понимали лучше меня, что с ней не так, и осуждали её. Сальные, ломкие волосы, старая одежда, неопрятность человека, у которого нет сил даже на то, чтобы принять душ.

Я любил её, потому что знал: она всегда делала всё, что было в её силах, теми средствами, которыми располагала.

Моя биологическая мать любила меня, но её психическое состояние не позволяло ей это доказать. Я спрашивал о ней каждый божий день, проведенный в приюте, пока Александрия, настоятельница, не ответила мне: «Для тебя нашлась семья. Вот увидишь, ты будешь счастлив».

Знаменитые последние слова — перед тем как меня усыновил псих и я обрек себя на ужасную жизнь.

Я больше никогда ничего о ней не слышал, даже не знаю, жива ли она. Я вырос, заботясь о своих братьях и сестрах, но часть моего сердца оплакивала женщину, которая осталась одна. Если бы меня не забрали у неё, я мог бы ей помочь. Мог бы что-то сделать.

Я потерял мать, и это послужило мне уроком.

Я потерял Афродиту, и это — постоянное напоминание о том, что я должен сделать всё, что в моих силах, чтобы больше ни с кем не прощаться.

Когда я видел, как она умирает, я боялся, что умру вместе с ней. Когда я слышал, как Гермес кричит от боли, моё горло горело так, будто кричал я сам. Когда я видел чувство вины в глазах Афины, я мечтал отмотать время назад и нажать на курок вместо неё, лишь бы избавить её от этого бремени и взвалить его на себя. Но когда Хайдес заплакал, я не смог сдержаться и заплакал вместе с ним.

Хайдес — моё отражение. Каждое подлое действие, которое мне приходилось совершать, было сделано ради его спасения.

Я бы никогда не повернул назад. Я ни о чем не жалею. Не жалею даже о том, что притворился, будто вешаю их всех — этих дегенератов, неспособных выжить без меня.

Никто не отнимет у меня моих братьев.

Никто не отнимет у меня то, что осталось от моей семьи.

Если мне придется убить ради них — я убью. Если мне придется умереть ради них — я умру.

Поэтому мне до сих пор трудно доверять Лав и Тимосу Лиакосам и ЦРУ в целом. Мне приходится повторять себе каждый час, что они действительно хотят нам помочь, а не подставить нас всех, иначе я рискую окончательно сойти с ума.

Кто-то считает меня параноиком, но мой мозг никогда не перестает заставлять меня сомневаться в других.

Я не доверяю никому. И так будет всегда.

— Прости, что сделал тебе больно, агент, — бормочу я после нескольких секунд тишины.

Лав закатывает глаза. — А мне не жаль, что я сделала больно тебе.

— Ты кажешься слишком нервной, агент, — подначиваю я её.

— Как думаешь, ты когда-нибудь назовешь меня по имени?

— Вау, — вмешивается Арес, сидящий на полу с видом человека, наслаждающегося шоу. — Так ты её бил во всю силу? Серьезно? Аполлон, ты уверен, что тебе вообще нравятся девчонки?

Будь моя воля, я бы его придушил. Но Хелл любит его, и я никогда не причиню ей боли. Надеюсь ради него, что она не умрет раньше времени, иначе я воспользуюсь случаем и отвешу ему все те удары, которые сдерживаю с самого нашего знакомства.

Я вовсе не вкладывал всю силу в спарринг, я же не идиот. Я бы точно переломал ей кости. Тем не менее должен признать: она хороша. Ей еще много нужно тренироваться, но она подвижна и умеет предугадывать ходы. Зрелище, которое не раз едва не отвлекало меня.

— Вообще-то, выиграла я, — вставляет Лав.

— Я бы сказал, что это была ничья, агент.

— Выиграла я, — настаивает она.

У меня вырывается слабая усмешка. — Ладно, твоя взяла.

На мгновение наши взгляды встречаются. Её щеки раскраснелись, грудь вспотела, капелька пота скользит в ложбинку между грудей и скрывается из виду.

— Эй, Джаред, на что ты так пристально пялишься? — приводит меня в чувство Арес.

Я хватаю подушку с дивана и швыряю её, даже не проверяя траекторию. Довольно ухмыляюсь, когда Арес чертыхается — значит, попал точно в цель.

— Мне вот тоже любопытно, — подает голос Тимос. — На что это он так пристально смотрел?

Я вздыхаю и делаю глоток воды из бутылки, которую стащил из холодильника.

И как раз в тот момент, когда я сглатываю холодную жидкость, Арес отвечает: — Он пялился на сиськи твоей сестры.

Вода попадает не в то горло. Я начинаю кашлять, судорожно хватая воздух, пока Арес ржет как ребенок, а Лав уставилась на меня своими огромными зелеными глазами.

— Это неправда, — пытаюсь я защититься между приступами кашля.

— Аполлон, да брось, не стесняйся. У тебя же яйца размером с баскетбольные мячи. Естественно, у тебя есть определенные порывы. Наоборот, меня очень радует, что и ты их проявляешь.

Подушек больше не осталось, поэтому я хватаю бутылку с водой и швыряю в него. Арес уворачивается, но предмет попадает ему прямо в грудь.

Уголок рта Тимоса приподнят — редкий случай, когда я вижу его с более расслабленным выражением лица. Лав тоже выглядит забавленной этой сценой: она всё еще держит лед у лица и не сводит с меня глаз.

Я уже собираюсь снова начать оправдываться, когда два резких удара в дверь заставляют нас подскочить. Я мгновенно поворачиваю голову ко входу и двигаюсь быстрее Тимоса.

Вся моя тревога утихает, когда до меня доносится голос Хайдеса: — Это мы. Открывайте, живо!

— Да что там еще за чертовщина творится? — шипит Тимос.

Пришли действительно все: братья и кузены в полном составе, тут даже Дионис вместе с Хейвен, Лиамом и Хелл. Не хватает только Зевса — на инвалидном кресле ему не подняться по лестницам этого здания.

Ни у кого из них нет обнадеживающего выражения лица.

Хелл протискивается вперед и бросается к Аресу, сжимая его в объятиях. Он целует её в макушку, в её каре, будто не видел целую вечность. Хоть кто-то здесь счастлив.

— Ты в телефон заглядывал? — спрашивает Афина вместо приветствия.

Только сейчас я замечаю. У всех в руках мобильники.