Полная версия книги - "Игра похоти: Искушение (ЛП) - Райли Хейзел"

Локи поворачивает голову и встречается со мной взглядом, а я пользуюсь этим, чтобы поймать его губы в жадном, сбивчивом поцелуе. И этот поцелуй заставляет меня понять: я хочу жить не потому, что боюсь умереть, а потому, что хочу быть с ним.

Я сравняю этот грёбаный остров с землёй вместе с Ураном, лишь бы выжить. Лишь бы спасти всех. Я стану лучшей версией себя из всех, какие когда-либо существовали.

Локи прерывает поцелуй и шепчет мне в губы:

— Я сейчас…

Я выхожу одним движением и заставляю его перевернуться на спину. Он выглядит растерянным, но доверяет мне. Беру его член в рот, и мне достаточно принять его целиком, до самой глотки, чтобы у Локи задрожали ноги.

Его тело сотрясают сильные спазмы, когда он кончает мне в рот. Я проглатываю всё, не отводя от него глаз, а он смотрит на меня с приоткрытыми губами, тяжело дыша.

Больше ничего объяснять не приходится. Он снова переворачивается и отдаёт мне своё тело, чтобы теперь кончил и я. Голова уже совершенно не работает, поэтому мне хватает нескольких быстрых толчков.

Оргазм настолько сильный, что я падаю на него, прячу лицо между лопаток и кусаю каждый клочок кожи, до которого могу дотянуться губами. Я кончаю со стоном, содрогаясь от яростной дрожи и извергая длинную череду ругательств.

Даже когда всё заканчивается, я не могу пошевелиться. Локи устраивается напротив меня, лицом к лицу; мы лежим на боку. Он переплетает свои голые ноги с моими и притягивает как можно ближе.

— Открой глаза, — шепчет он.

Его лицо всего в нескольких миллиметрах от моего. Одной рукой он убирает локон с моего лба, а затем хватает меня за задницу, прижимая наши вспотевшие тела друг к другу.

Кажется, я забыл даже собственное имя.

Локи освобождает руки только для того, чтобы сказать мне что-то на ASL. В ответ на мой вопросительный взгляд он улыбается.

— Ещё.

Я улыбаюсь в ответ.

— Ещё?

— Ещё.

— «Ещё» что?

— Хочу ещё раз. Хочу ещё.

Вместо ответа я прижимаю большой палец к его нижней губе. Играю с ней, как мне вздумается, провожу подушечкой пальца и засовываю его ему в рот. Локи слегка прикусывает палец, заставляя меня рассмеяться.

Следующий час мы просто валяемся в постели — голые и счастливые. Я спускаюсь на кухню лишь за банкой мороженого и двумя ложками и по дороге никого не встречаю.

Мы едим прямо в постели, целуемся, трогаем друг друга, смеёмся, разговариваем. Он учит меня нескольким словам на ASL, я пытаюсь научить его нескольким греческим — с катастрофически скромными результатами. Иногда, когда я говорю, он обхватывает рукой моё горло, чтобы чувствовать ещё и вибрацию голоса, и это доставляет мне такое невероятное удовольствие, что я забываю, о чём вообще рассказывал.

Я говорю ему об Афродите. Говорю легко и естественно, потому что он первым спрашивает о ней так, как прежде не спрашивал никто. Без печального взгляда и готовности немедленно меня утешать — просто с тёплой улыбкой.

Он рассказывает мне о своих родителях, Коре и Джейкобе. Показывает несколько фотографий в телефоне, и я поражаюсь тому, насколько он похож на мать.

Мы доедаем мороженое. Простыни летят на пол, пока мы катаемся по кровати, снова и снова исследуя тела друг друга. Мы занимаемся сексом ещё раз, и теперь вместо болезненных стонов из горла Локи вырываются только стоны удовольствия.

Он цепляется за изголовье кровати с такой силой, что мышцы на его вспотевших руках напрягаются и вздуваются. Позволяет тянуть себя за волосы, и я держусь за пряди, проникая в него глубокими, медленными толчками. Его стоны заполняют комнату, смешиваются с моими, и я кончаю очень быстро.

Потом я забираю его с собой в душ и опускаюсь перед ним на колени под горячими струями воды, чтобы довести до оргазма. Я думал, что Локи, вцепившийся в изголовье кровати, — лучшее зрелище на свете, пока не оказался на коленях и не увидел сверху его мускулистое, мокрое от воды тело и руку, удерживающую меня за затылок.

Мы намыливаем друг друга гораздо дольше, чем требуется, лишь бы иметь повод продолжать касаться друг друга до изнеможения, пока не выучим наизусть каждую линию чужого тела.

Наконец, завернувшись в халаты, мы идём и садимся на парапет.

Я столько всего хочу ему сказать.

Хочу сказать, что повторил бы всё сначала, вплоть до последней секунды покоя, которая нам отпущена. Хочу сказать, что он мой и я не хочу, чтобы хоть кто-то в мире прикасался к нему так, как я. Хочу сказать, что это был лучший секс в моей жизни, что от одного взгляда на него сердце готово разорвать мне грудь. Хочу сказать, что от его запаха у меня текут слюнки и отключается вся способность мыслить рационально, что я люблю его тишину так же сильно, как его голос. И что моё имя в его устах звучит прекраснее, чем когда его произносит кто-либо другой.

Но тут он говорит и вырывает меня из бессвязных, безумных мыслей. Вернее, говорит со мной руками, жестами. Эту последовательность движений я знаю наизусть.

Я. Вижу. Тебя.

— Почему ты всегда говоришь мне: «Я вижу тебя»?

Он целует меня в мочку уха и нежно прикусывает шею.

— Ты всегда весёлый, Эйч. Ходячая катастрофа, которая носится туда-сюда с улыбкой на лице и восторгом человека, будто в нём нет ни капли грусти. Таким тебя видят со стороны, — с трудом объясняет он. Сначала запинается, но затем снова берёт голос под контроль. — Но, может быть, ты и сам не замечаешь, что иногда бывают короткие мгновения, когда ты уходишь в себя. Моменты, когда забываешь удерживать счастливую улыбку и губы складываются в пустое выражение. Это длится всего несколько секунд, настолько быстро, что им трудно придавать какое-то особое значение, но… я всегда их видел. Всегда замечал. В столовой, когда ты сидел с братьями, на траве кампуса после занятий, на студенческих вечеринках и даже когда ты просто шёл по коридорам. Я всегда тебя видел.

Глава 60. БОЛЬШЕ, ЧЕМ ПРОСТО ЧУВСТВО

Даже на Олимпе стол священен. Именно за едой вспоминают о том, что связывает людей, — или готовятся к войнам.

Аполлон

— Оливку, пожалуйста! — кричит Лав с противоположной стороны стола.

Я опускаю взгляд на миску с греческим салатом, которую только что поставил, и краду оттуда чёрную оливку. Лав ждёт, широко раскрыв рот. Я тщательно рассчитываю траекторию и бросаю оливку ей, попадая точно в цель.

Она хлопает в ладоши, жуя, и её победное выражение лица — самое милое зрелище на свете.

— Я слишком хороша, — заключает она, а потом выплёвывает косточку.

— Или это я хорошо прицелился.

Лав, уже снова принявшаяся изучать зал вокруг, резко поворачивается ко мне и испепеляет взглядом.

— Даже не мечтай.

— Ладно, это ты у нас невероятно хороша. — Я прячу улыбку.

Она снова принимается оглядываться по сторонам, задрав нос и широко распахнув глаза от чувства, которое, судя по всему, вполне себе положительное.

— Здесь потрясающе.

Я привёл её в Дельфы, мой игровой зал на острове. Несмотря на то что сейчас все залы закрыты из-за психопатических планов Урана, я нашёл ключи там же, где их и оставил.

Здесь преобладает тёплый белый цвет с редкими вкраплениями серебристого и серого — и снаружи, и внутри. Когда всё реставрировали, я выбрал простую мебель и довольно небольшой танцпол. Мне хотелось оставить больше места для столиков и двух барных стоек: я никогда не представлял это место клубом, где люди бешено отплясывают, скорее убежищем, куда приходят послушать хорошую музыку и выпить отличные коктейли.

Зал светлый, с белыми полами, пронизанными серебристыми прожилками, и греческими колоннами, увитыми плющом. В углу танцпола стоит молочно-белый рояль, рядом — гитара. Мне всегда нравилось заканчивать рабочие вечера музыкой. Я ждал, пока сотрудники уйдут, а потом садился здесь и немного играл.

Сегодня я особенно сентиментален, поэтому решил приготовить ужин для всей семьи и устроить его именно здесь, подальше от всего. Лав взяла на себя задачу пригласить каждого.