Полная версия книги - "Ешь, истребляй, люби (ЛП) - Кирк Ана Шоу"

Я открываю глаза в темноте, смягчённой лунным светом.

Я лежу в кровати с балдахином.

В очень большой кровати с балдахином.

Матрас похож на облако с демонским трастовым фондом. Простыни прохладные и неправдоподобно мягкие, они с тихим шелестом скользят по коже, когда я двигаюсь. Комната вокруг тёмная, по-мужски строгая и явно тщательно продуманная: панели из тёмного дерева, тяжёлые тёмно-синие шторы, у дальней стены камин с невысоким мраморным порталом, края которого стёрты до гладкости. Книги повсюду: сложены на каминной полке, заполняют встроенные стеллажи, поднимаются с пола аккуратными, опасно шаткими башнями — будто место закончилось десятилетия назад, но он так и не перестал их покупать.

В углу стоит проигрыватель семидесятых рядом с молочным ящиком, набитым винилом, а сверху, совершенно неуместно, примостилась изящная современная колонка. На тумбочке — латунный будильник со светящимися красными цифрами, зарядка для телефона и керамическая мисочка, полная рассыпанных монет из валют, которых больше не существует.

На часах 11:10. Судя по темноте за окном, надо полагать, вечера.

Мой комбинезон аккуратно перекинут через спинку стула.

Встревожившись, я опускаю взгляд. На мне огромная, мягкая, разношенная футболка. И больше ничего. Осторожно приподнимаю край и осматриваю живот.

Следы когтей исчезли; живот пересекают лишь бледно-розовые линии в форме царапин, и, похоже, к утру не останется даже их. Я пробую надавить, поворачиваюсь, разминаю все суставы. Боли нет. Я чувствую себя… прекрасно. Подозрительно прекрасно.

Сколько же я была без сознания?

Я спускаю ноги с кровати и встаю, готовясь к головокружению или слабости, но держусь на ногах на удивление уверенно. Тихо иду через комнату к комбинезону; привычка в незнакомом месте тянет меня к кинжалу, спрятанному в набедренной кобуре. Может, сейчас я и не лучшая истребительница, но, возможно, и не худшая. Я ведь только что убила демона. Причём могущественного.

Но магия снова гудит — не предупреждает и не кричит. Спокойная и внимательная, словно тихое жужжание пчелы. Она чувствует его где-то в доме. Чувствует, что я исцелилась, что обо мне заботились. Я останавливаюсь и решаю, что кинжал мне всё-таки не нужен.

Вместо этого направляюсь к двери.



С кожаного дивана посреди комнаты вскакивает очаровательно растрёпанная фигура.

— Маяри? — хрипло произносит Джона.

— Привет, — шепчу я, теребя край рукава.

Он выдыхает — с облегчением, будто сдерживал дыхание очень долго.

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально, — честно отвечаю я. — Вообще-то… отлично. — Я оглядываюсь. — Сколько я была без сознания?

Джона зажмуривается так, будто ему больно.

— Три дня.

— Три… — Я морщусь. — Ничего себе. Перебор. Никогда прежде я не восстанавливалась так долго.

По его лицу пробегает странное выражение.

— Восстанавливалась, — повторяет он.

— Ах да. — Я неопределённо взмахиваю рукой между нами. — Стоило упомянуть, что я… похожа на тебя. Не бессмертна, но быстро заживаю.

— Я заметил.

— Заметил?

— Я проверял твои раны, — ровно отвечает он. — Они закрывались. Я видел, как срастаются ткани. Так же, как у меня.

Моя рука взлетает к животу — к ранам, которые он осматривал, над областью, которая не была прикрыта нижним бельём.

— Тебе понравилось увиденное? — игриво спрашиваю я.

Его лицо не меняется.

— Нет, Маяри, — сухо говорит он. — Мне не понравилось то, что я увидел.

Щёки вспыхивают от смущения.

— Ну и ладно. — Я отступаю к спасительному комбинезону, внезапно остро осознавая и голые ноги, и то, что нахожусь в доме демона в одиннадцать вечера, и что вообще-то уже провела здесь, в его постели, семьдесят два грёбаных часа! И, кстати, об этом…

— Почему ты не отвёз меня в больницу? Почему привёз сюда? В своё демоническое логово?

Он надолго закрывает лицо ладонями, а потом издаёт очередной картинный вздох. Наконец проводит рукой по лицу и встаёт. Даже растрёпанный посреди ночи — босой, с катастрофической копной кудрявых волос, в поношенной футболке и спортивных штанах — он красив и внушителен.

— Ты, должно быть, умираешь с голоду, — говорит он, полностью проигнорировав мои вопросы.

— Я в порядке, — автоматически отвечаю я. Желудок предаёт меня унизительным урчанием, пока я пытаюсь потихоньку отойти.

Уголок его рта дёргается, но он не улыбается. Вместо этого решительно направляется ко мне.

— Стой, — приказывает он.

Я останавливаюсь.

Теперь он близко. Достаточно, чтобы в лунном свете я различала серебряные нити в его радужках — бледные, сияющие на тёмном фоне. Рука чуть приподнимается и зависает возле моего лица, будто он собирается коснуться щеки.

Магия гудит от его близости — мягко, довольно, почти красуясь; пространство между нами наполняется напряжением и жизнью.

Я задерживаю дыхание.

Он опускает руку, так и не прикоснувшись.

— Ты спасла мне жизнь, — шепчет он. — Позволь хотя бы тебя накормить.

Я коротко киваю и сглатываю внезапный ком в горле.



— Чем отличается полуночный сыр от обычного? — спрашивает Джона, и в полумраке кухни его глаза искрятся.

Оказывается, у нас с Джоной немало общих, крайне изысканных жизненных навыков: демоническая осведомлённость — то есть способность чувствовать демонов, — ускоренное исцеление, долгая жизнь и почти духовная преданность поиску скидок на импортный сыр.

Его холодильник набит кусками брийя-саварена, морбье и выдержанного мимолета; там лежит пахучая головка эпуаса, тщательно завёрнутая в бумагу, какой-то кристаллический альпийский сыр, который, возможно, стоит дороже средней месячной аренды в Нью-Йорке, и подозрительное количество стеклянных банок с сыром в масле.

Мы торчим здесь уже почти два часа, прислонившись к противоположным столешницам, сооружаем всё более безумные сочетания сыра с багетом и обсуждаем, видят ли осьминоги сны, страдают ли путешественники во времени от джетлага и как вампиры — чисто теоретически — справляются с ортодонтией.

— Полуночный сыр, — разъясняю я с набитым морбье ртом, — это сыр, который едят после полуночи. Очевидно же.

— А когда он становится утренним сыром?

Я отшатываюсь.

— Звучит отвратительно. Не желаю иметь с этим ничего общего.

Он запрокидывает голову и смеётся — густо, хрипло, раскатисто, и моей магии этот звук очень нравится, большое спасибо. Открывается шея, мягкая кожа на ней.

— Дневной сыр?

— Это просто обычный сыр! — заявляю я, указывая на него серебряным кинжалом. Тем самым, которым мы режем манчего. Забавно держать его рядом с Джоной: клинок начинает светиться.

— Не усложняй. Это у тебя здесь неприличное количество сыра. — Уверена, у меня в глазах уже сердечки. — И вообще еды. Вообще-то, — я обвожу рукой его квартиру, — у тебя так много всего.

Словно из каждого десятилетия с начала двадцатого века он сохранил пять самых важных вещей. Резной дубовый письменный стол, который выглядит старше самого дома, с гладко стёртыми краями столешницы. Тяжёлая чугунная ванна на лапах, где я несколько часов назад принимала душ; теперь к ней приделана корзинка из нержавеющей стали со средствами Le Labo. Изящная лампа в стиле ар-деко тридцатых годов отбрасывает в гостиной мягкий янтарный свет. В шкафчике середины века виниловые пластинки аккуратно расставлены по алфавиту. На каминной полке — газета 1945 года в рамке, раскрытая на победном заголовке. Спичечный коробок семидесятых из давно закрывшегося клуба и MetroCard лежат в хрустальной чаше у двери.

Большая история рядом с маленькими памятными вещицами, тяжёлая мебель рядом с хрупкой бумагой — всё расставлено заботливо, потому что он обустраивал это место почти целое столетие, попутно тихо накапливая до хрена денег.