Полная версия книги - "Пепельная тетрадь - Ветловская Оксана"
– Вы сделали меня таким, – прошипел он. – Я не просил. Вот и получайте!
– Но пришел ты к нам сам, – прошипел в ответ Роберт, держась за окровавленное запястье.
Они закружили по комнате друг напротив друга, роняя и разбрасывая ногами стулья.
– Это мое дело. И моя ошибка. Не моих близких, вы, твари!
– Ты в ответе за своих близких.
– И вот поэтому я тебя отсюда не выпущу.
– Да что ты мне сделаешь, неполноценный? – снова ухмыльнулся Роберт. – Ты же слабак. Тряпка! Ну иди в милицию позвони!
«А действительно, что я ему сделаю?..» Володя помедлил и пропустил момент, когда Роберт нанес удар – так врезал Володе в правый бок, точно по печени, что Володя задохнулся и упал на колени. Роберт тут же повалил его на пол, схватил со стола дедову железную офицерскую линейку и вогнал ее Володе между ребер, как лезвие ножа, с легкостью разодрав рубашку и майку. Ощеренное лицо упыря вновь склонилось над ним, лязгнули иссиня-белые зубы – Роберт едва не вцепился Володе в кадык, будто взбешенный волк. Володя отдернулся, оттолкнул его, но Роберт навалился всем весом, Володя вновь почувствовал ледяные пальцы у своего горла и понял, что вот именно сейчас сбудется его желание умереть. После чего Роберт отмоет руки от крови любимым материным мылом «Земляничное» и преспокойно пойдет себе отсюда – жить свою бесконечную упыриную жизнь, пить кровь из людей, убивать с чистой совестью. И сквозь жгучую боль от железки в боку пришло понимание, что, если его собственные остатки человеческой совести хоть чего-нибудь стоят, – он и впрямь не должен выпустить из этой квартиры того, кто уничтожил его семью.
Пальцы Роберта уже сдавили его горло и вонзились в кожу. Совсем рядом лежал дед, глядя в потолок мертвыми глазами. А еще – большое мраморное пресс-папье с окровавленным углом.
«Ну я ему сначала сердце колом проткнул, как меня батя наставлял, – словно бы на быстрой перемотке прозвучал в голове дедов голос. – А потом голову отрезал и утопил в мочажине. Чтоб уж точно не поднялся, дрянь этакая…»
Хрипя, на чудовищном усилии Володя выбросил руку к пресс-папье. Роберт верно истолковал его движение и успел дотянуться до пресс-папье раньше. И пока упырь отвлекся на громоздкую штуковину, Володя выдернул торчавшую из бока железную линейку и ткнул ею Роберту в глаза. Тот выронил пресс-папье и взвыл, хватаясь за лицо. Они перекатились пару раз, подминая друг друга, и до куска мрамора теперь было не дотянуться. Но был миг, когда упырь приподнял подбородок, смахивая кровь с раненых век, приоткрывая шею. И в этот миг Володя рванулся вперед.
Его острейшие зубы вонзились в кожу на шее Роберта. Впервые Володя впился в чужую глотку совершенно осознанно. И уже не отступал – принялся раздирать, кромсать и вгрызаться, захлебываясь в чужой крови. Вся безнадежность и вся ярость, прожигавшие его нутро, наконец-то нашли исход. Володя мотал головой, терзая чужую плоть, как не человек уже, а хищный зверь, из последних сил защищающий свое разоренное логово. Под зубами что-то скрипело и хрустело, Роберт издал булькающий вой. Володя раскрыл челюсть еще шире, так широко, как человек не способен, вгрызся глубже, и все потонуло в кровавом море.
Оторвался он от жертвы лишь тогда, когда ему стало не хватать воздуха. Роберт, лежа на залитом кровью паркете, сучил ногами и жутко хрипел разодранным в лохмотья, едва ли не до позвоночника, горлом. И словно в кошмарном сне Володя увидел, как понемногу смыкается чудовищная рана на шее упыря: уменьшается глубина кровавого зияния, стягиваются края измочаленной кожи. Заметный глазу, но все-таки не такой уж быстрый процесс.
Вполне достаточно времени, чтобы заточить кол.
Володя поднялся, кренясь от боли в раненом боку, и несколькими ударами о стену разломал один из тяжелых гэдээровских стульев. Подобрал отвалившуюся ножку и пошел на кухню. Где-то тут в ящиках был топорик для разделки мяса. Раньше у Володи наверняка не хватило бы сил обработать этим маленьким топориком плотное дерево. Но теперь каждый удар оставлял на кухонном столе крупные стружки и заодно дыру в клетчатой клеенке. Ну же, скорее, скорее.
Когда Володя вернулся в дедову комнату с колом в одной руке и топориком в другой, Роберт уже не хрипел и не булькал, а тяжело дышал и пытался подняться на четвереньки. Рана на его шее уже не выглядела столь устрашающей, как прежде, но еще кровоточила. Володя остановился на пороге. Дикая ненависть мешалась в нем с жалостью и омерзением. На миг он оглянулся на мать, которая так и стояла в конце длинного коридора, у входа в кухню – безмолвная, лишенная воли, с заточённым во тьму разумом – вероятнее всего, уже навсегда. Мельком глянул деду в пустые мертвые глаза. Переглотнул, крепче сжал в руке топорик.
– Знаешь, Роберт, мне невыносимо убивать. Человек вообще не должен убивать. Никого, черт возьми. Никогда. Но милостью вашего семейства я уже не человек. А ты никогда им и не был.
Володя еще сильнее сжал ребристую рукоять топорика, до боли в ладони, но не смог обрушить его на голову того, кто полз к нему на четвереньках, оставляя кровавый след. И если бы Роберт взмолился о пощаде – даже если бы просто молча замер у его ног, – Володя отшвырнул бы свои импровизированные орудия казни и ушел бы прочь. И, возможно, потом люто презирал бы себя за это. Но Роберт помог ему довести начатое до конца. Он с рычанием кинулся на Володю, метя ему в горло скрюченными пальцами, и Володя, шипя, замахнулся топориком. И еще раз. И еще. Пожелтевшие обои дедовой комнаты оросили брызги крови. Алые капли испятнали тусклую позолоту книжных корешков пропылившихся многотомных сочинений Ленина и Маркса с Энгельсом. Рубиново заблестели на стекле единственной в комнате фотографии в рамке – дед с бабушкой в мае 1945-го, неузнаваемо молодые, красивые, счастливые, – фотографии куда более долговечной, чем люди на ней.
Когда Роберт наконец снова упал, Володя аккуратно положил рядом кол, взял топорик двумя руками и, по-мясницки хекая на каждом выдохе, принялся отрубать упырю голову. Это оказалось куда более тяжелым занятием, чем он ожидал. Упругое красное мясо – мышцы, белеющие сухожилия и позвонки – все это оказалось сработанным природой на совесть, неподатливым. Перемазавшись в крови буквально с макушки до пят, Володя наконец отделил голову от тела, жутко сучившего руками и ногами, и, взяв за волосы, отбросил подальше. Поднял заготовленный кол. В собственной голове было так пусто, будто ее тоже снесли с плеч, а в груди разрасталась тьма – сущая черная дыра, как в глубинах космоса, поглотившая, должно быть, все, что составляло его прежнюю человеческую личность.
– Дед бы одобрил, – пробормотал Володя, сжал зубы и со всех сил опустил руки, вонзая кол в самый центр груди обезглавленного тела. Надавил всем весом – и наваливался на деревяшку до тех пор, пока ее заточенный конец не уперся в пол, а тело не прекратило подергиваться. И тогда Володя тяжело сел рядом и прерывисто выдохнул. В сознании по-прежнему царил космический ледяной вакуум. Затем пришла отвлеченная мысль, что надо бы сменить одежду. Взамен вон хоть дедову из шкафа взять – тот же рост и телосложение, дедов костюм будет в самый раз, только орденские колодки снять, обязательно – ведь дедовых орденов Володя уж точно не заслужил.
Дальнейшее происходило во мгле какого-то бесчувствия, словно разом отказали все рецепторы и заодно та часть психики, что отвечает за эмоции. Володя пошел в ванную комнату, обойдя, как предмет мебели, все так же стоявшую посреди коридора ко всему безучастную мать. Включил душ и отмылся от крови. Заклеил пластырем рану в боку – та беспокоила все меньше. После чего вернулся в дедову комнату, открыл его шкаф и переоделся в его чистые вещи – в том числе в тот костюм, первый в ряду на вешалках, безупречно отглаженный, который бабушка еще несколько лет назад приготовила деду для похорон. Из того же шкафа достал дедов туристический рюкзак. Прошел на кухню, взял самый большой из полиэтиленовых пакетов, что висели над раковиной, – бабушка и мать по много раз стирали эти пакеты и развешивали сушиться…