Полная версия книги - "Пепельная тетрадь - Ветловская Оксана"
Воронцов ждал. Его молчание давило, как пресс, – и было ясно, что вариант ответа может быть только один.
– Я согласен. Для меня будет честью носить эту фамилию.
Глубоко внутри Володя почувствовал тошноту от собственных слов, но ее сразу заглушило злорадное торжество: вот теперь-то он точно сплавит деда в психоневрологический интернат, чтобы чертов маразматик наконец перестал терзать мать и бабушку. Один звонок – и готово, Воронцову никакой директор интерната не посмеет отказать.
Замгендиректора продолжал смотреть на него так пристально, будто одним лишь взглядом можно было просверлить черепную коробку и заглянуть в мозг.
– Ты должен знать еще одну очень важную вещь. Мы, Воронцовы, никогда не разводимся. Не предаем друг друга. Не бросаем. Мы – семья. Ты готов стать ее частью? Ты хорошо подумал?
Володя помедлил пару секунд.
– Да. Я хорошо подумал.
В тот день Володя и Сабина впервые обедали в столовой НИИ за одним столиком. Когда университетский приятель Серега направился с подносом к прилавку и увидел их вместе, то сделал круглые глаза и тут же налетел на колонну посреди зала, с грохотом выронив поднос – ладно хоть пустой.
Свадьба надвигалась подобно цунами. Мать отчего-то решила оповестить всех дальних родственников, которых Володя никогда в жизни не видел, и те, прознав, что Ивашины породнятся с семьей крупного начальника, явились, что называется, всем кагалом чуть ли не за неделю до назначенной даты. Если бы не помощь Воронцова, определившего их в гостиницу по какому-то немыслимому блату, то дело было бы труба. Хоть дед и вел себя в последнее время довольно тихо, но номера откалывал особенно отвратные. В тот вечер, когда Володя с матерью вернулись от Воронцовых, дед встретил их на пороге такими словами:
– Давай, матушка, гроб заказывай. Хоронить Володеньку будем… хоронить…
Мать и бабушка при этих словах отчего-то застыли с мертвенными лицами, как будто, ну в самом деле, прежде не слышали от маразматика всякой чепухи. А Володе как никогда сильно захотелось деда ударить. Так, чтобы тот упал. Чтобы треснулся своей проклятой головой с иссохшими полумертвыми мозгами, и…
– Да иди ты спать, дед, – тяжело сказал Володя, отворачиваясь.
По счастью, Воронцовы взяли на себя всю организацию торжества. От Володи только и потребовалось, что снять мерку для костюма – и для обручального кольца. Накануне свадьбы, уже глубокой ночью, Володя сидел в своей комнате, рассматривал знакомый до мельчайших пятнышек рисунок на блеклых обоях, слушал, как дед за стенкой бродит, стуча в пол пятками и тростью. Володя думал о том, что не будет скучать по этому дому. Совсем не будет. Ведь, разумеется, Воронцов уже пообещал молодоженам новенькую трешку. Собственная квартира, как Володе и мечталось. Головокружительная карьера… Генеральный конструктор Владимир Воронцов. Почему-то вспомнился взгляд Сабины в тот первый рабочий день в НИИ, когда Володя еще не знал, кто она такая. Восторженно-требовательный взгляд. Так дети смотрят на красивую куклу в магазине: «Папа, купи!»
«Это ведь не ты выбрал, – словно бы произнес кто-то в голове. – Это тебя, Володенька, выбрали». На миг Володе стало почти страшно. Впрочем, он тут же подумал: «Ну и пусть выбрали! За мозги, за талант…» «И за внешность, как девку», – не сдавался голос. «Да иди ты», – разозлился Володя. И голос умолк. А дальше – дальше была свадьба.
В тот июльский день, неожиданно холодный, но с бешеным солнцем, ярчайшим, как готовая перегореть лампочка, сознание Володи работало странными урывками, будто кто-то ради забавы переключал туда-сюда тумблер.
«Вкл» – и вот он садится в первую машину в свадебном кортеже, глянцево-черную «чайку», скупо украшенную белыми атласными лентами – никаких цветов, никаких кукол. Все остальные машины в кортеже тоже черные, с лаконичным белым росчерком ленты на капоте, будто и не свадьба, а похоронная процессия. В салоне – родственники Воронцова, все молодые, строгие, в черных костюмах. На Володе костюм тоже черный, правда с кокетливым галстуком-бабочкой. Рядом на сиденье – Роберт, младший брат Сабины, двадцатилетний парень с жестким взглядом, устремленным на Володин галстук так прицельно, словно бабочка не шелковая, а живая, а взгляд Роберта служит булавкой, пригвождающей бабочку к месту.
– Послушай, Влад, – вдруг говорит Роберт, когда «чайка» уже вот-вот причалит к крыльцу дворца бракосочетания. – Если когда-нибудь предашь Сабинку, я тебе голову откушу. Запомнил? – И широко улыбается. Володя улыбается в ответ. А что, хорошая шутка.
«Выкл» – и сама церемония напрочь выпадает из памяти. «Вкл» происходит только на том моменте, где он с невестой – нет, уже с женой – стоит на мраморной лестнице дворца бракосочетания, безымянный палец ощущает ненавязчивую крепкую хватку кольца, фотограф крутится внизу и слепит вспышками, а напротив зияет огромное зеркало во всю стену. И там Володя не сразу находит себя – вон того далекого, неузнаваемо торжественного, бледного от волнения персонажа рядом с фарфоровой невестой, упакованной, как дорогой подарок, в невесомый фатин и прохладный шелк.
«Выкл» – и он почти не осознает, как уже в одной машине с невестой… женой! ездит по городу, чтобы по традиции возложить цветы у памятников – запомнилось только, как (вкл!) раскладывали гвоздики у Вечного огня: траурные, кровавые гвоздики. Этих цветов Володе всучили такую охапку, что они чуть ли не на ушах у него висели, и он сам себе напоминал какое-то жертвенное животное, вышагивая следом за Сабиной, аккуратно выкладывающей гвоздики на красный гранит.
Ресторан Воронцовы заказали, разумеется, самый роскошный, в котором Володя прежде не бывал ни разу, лишь слышал о его заоблачных ценах. Зеркальные лифты, десятый этаж, панорамные окна, люстры-водопады и снежно-мягкие скатерти, заглушающие звон посуды. Сиволапая дальняя родня по матери, пришибленная такой роскошью, скучилась в дальнем конце длинного стола, путалась в прихотливо разложенных столовых приборах и переговаривалась сдавленно, будто на поминках. Но вскоре официанты разлили вино – здесь сухой закон, лютующий по всему Союзу, явно не действовал, – затем появилась водка, и родственнички взбодрились. Кто-то полез к оркестру в углу зала, чтобы вместо классических вальсов тот исполнил мотив «Миллион алых роз», кто-то кричал «Горько!». Володя совершенно не помнил, как и когда поцеловал Сабину в первый раз. Запомнилось только, что губы у нее были сухие и прохладные – и что фоном жестокая память подсунула, как он впервые поцеловал Наташку: поцелуй как крепкий ликер, летящее чувство невесомости.
В отличие от первого поцелуя невесты, в память врезалось то, какой странный ритуал принятия в свои ряды провели воронцовские родственники. Они мало ели и почти не пили, даже за праздничным столом вели свои заумные беседы, игнорируя нетрезвые выкрики с дальнего края стола, танцевали по-старомодному сдержанно – а затем вдруг стали по очереди подходить к Володе: мужчины жали ему руку, женщины просто касались предплечья, и каждый пристально смотрел ему в глаза, будто бессловесно спрашивал о чем-то. Эта длительная процедура так подействовала Володе на нервы, что по ее окончании он тихо смылся в туалет и долго плескал в лицо холодной водой. Затем посмотрел на себя в зеркало: влажные волосы всклокочены, взгляд ошалелый, галстук-бабочка откровенно пошлый. Не жених, а смазливый актер в роли жениха.
– Ну, здравствуй, Влад Воронцов, – сказал Володя отражению, и то диковато ухмыльнулось в ответ.
Уже затемно долго ехали куда-то. В какой-то миг Володя понял, что из всего кортежа осталась одна машина и в ней, кроме водителя, только он да Сабина, до неживой серости бледная, нервно комкающая подол платья. В окна ломилась чернота. Колонки магнитолы тихо тянули хрипловатым голосом Владимира Кузьмина: «Моя любовь – нежданная печаль… путь несказанных грез…» – эта меланхоличная песня почему-то всякий раз вызывала у Володи тягостное, тревожное чувство. «И все, о чем так долго я мечтал… нечаянно сбылось». Дальний свет фар освещал широкую пустую дорогу с разделительной полосой лохматой травы. Боковые окна будто готовы были пойти трещинами от напирающей тьмы – и тогда в салон, чудилось, ворвется безвоздушное космическое пространство. Володя обернулся назад – там тоже было темно.